— Я же сказала тебе. Он симпатичный, — прошептала Настя.
— Да, ты права. Милашка, — согласилась я, утирая слезы на глазах. Я держалась изо всех сил, но у меня плохо получалось.
— Брось, Лерка, не плачь, — попыталась Настя меня утешить. — Всякое в жизни ведь бывает. А она просто дура ненормальная, мамаша его. Она думала, мне сыночек ее золотоносный нужен. А мне только денег на аборт…
— Денег на аборт, — повторила я. — Ты что же, Настя, твердо решила?
— Конечно, — ответила она. — Куда тебе, мамочка, троих прокормить.
— Глупости. Это не причина.
— Я знаю, знаю. Только не хочется мне рожать внука этой гиены. Если рожу когда-нибудь, то от нормального человека. Со здоровой генетикой…
Я долго не отставала от нее. Уговаривала, вразумить пыталась. Но Настя не соглашалась, даже думать не хотела о том, чтобы ребенка оставить. Почти до самого утра мы с ней просидели, я все уговаривала ее. Под утро она согласилась. Только я чувствовала — согласилась для виду. Чтобы отстала наконец от нее назойливая мамочка. Чтобы перестала зудеть над ухом, глупости разные говорить.
И все же я успокоилась немного, думая, что теперь у меня по крайней мере есть передышка. Поскольку денег на операцию у Насти нет, и нигде, кроме как у меня, она их взять не может. Я так думала… Уходила на следующий день на работу, прощалась с Настей и не знала, что прощаюсь с ней навсегда…
Вот, собственно, и все.
У Насти было слабое сердце, как у мамы. Она не выдержала наркоза.
В начале июля я похоронила Настю…
Домой ехали молча.
Павел смотрел сосредоточенно на дорогу — серое полотно, убегающее из-под колес, вздымающееся по сторонам жидкими облаками пыли. Поздняя осень выдалась в этом году — конец октября, а ни разу еще даже не подморозило.
— Ничего не забыли? — спросила Рита как-то равнодушно. Впрочем, равнодушие это было оправданным: в самом деле, это была последняя поездка, и возвращаться на дачу раньше апреля месяца они уже все равно не станут. Даже в том случае, если что-то забыли. Землю вскопали, чеснок посадили, постельное белье перестирали, никакой провизии для мышей в шкафах не оставили.
— Чай, кажется, забыли, — вспомнил Павел. Тот, со вкусом апельсина. Как стояла пачка на столе, так и осталась стоять.
— Ну и слава Богу. Пускай пируют мыши. А мне этот чай не понравился.
Машина, как это случалось каждый год во время последних поездок, была набита до отказа. Багажник с трудом захлопнулся. При этом единственной вещью, которая действительно стоила того, чтобы тащить ее с дачи домой, на взгляд Павла, была гитара.
Из далеких странствий она возвращалась теперь домой. Давно забытая, запылившаяся. Павел сам уговорил Риту взять гитару, почему-то решив, что с присутствием гитары ему станет легче. Если гитара будет висеть на стене — Рита останется не одна, когда Павел решится наконец ее покинуть. У нее будет гитара. Он утешал себя этой мыслью, в то же время абсолютно осознавая ее бесполезность и даже жестокость. Оставляя в доме гитару, он обрекает Риту на вечные воспоминания.