— Шесть тысяч. Больше у меня все равно нет, — произнес Альберт, довольно щурясь.
— Это куда ж ты две тыщи за месяц потратил?.. Нехорошо. Ох, нехорошо наживаться на чужом горе.
— Каком, к черту, горе? Разве это горе — наследство?
— Горе. Дядюшка мой умирает... Вдруг не хватит мне этих двух тысяч на взятки суду? Останусь тогда один, с голым задом. А тебе — гореть за это в аду.
— Да пропади ты со своей лавкой! До смерти она мне не нужна.
— Ах, не нужна?
— Да. Не нужна.
— Ну ладно. Пусть мне будет хуже. Пойду к Овербаху.
— Шесть с половиной.
— Это смешно.
— Хорошо. Семь, кровопийца.
— А если мне той тыщи на взятки не хватит?
— Нет, это невыносимо...
— Побойся бога! В Бадене жадные судьи.
— Это немыслимо. Получать наследство и торговаться из-за каждого гульдена!
— А если дядя сбрендил на старости лет и отписал все этой своей Ангелине?.. Тогда я пойду по миру, а ты будешь гореть в аду из-за каких-то пятисот гульденов.
— Разве я сказал «семь с половиной»?
— Еще нет, но ты к этому близок.
— Ну хорошо. Хорошо, пусть так, но ни гульденом больше.
— Так я пойду к Овербаху?.. Пусть он еврейская сволочь, пусть даже мой конкурент, но он сумеет понять мое горе.
— Трухзес, это же глупо. Он купит лавку, чтобы ее закрыть!
— А я останусь в Бадене. Зачем мне Грац, когда тут такие друзья?.. Все равно все пропадет без хозяйской руки.
— Ты что? Мне не веришь? Думаешь, я дам твоему приказчику все развалить? Да пропади пропадом эти твои восемь тысяч!
— Ты то есть согласен?
— Согласен. — Альберт выдохнул и устало плюхнулся в кресло...
Когда, оформив купчую, заверив сделку у нотариуса и получив свои восемь тысяч гульденов, Трухзес ушел, Альберт вытер со лба пот:
— Теперь я понимаю, почему Трухзесу в торговле готовым платьем удалось потеснить Овербаха... Ладно. Месяц торговаться буду, но Овербах купит у меня лавку за одиннадцать тысяч. Три тыщи я наметил, так три с этой сделки и получу. А там — пусть закрывает ее или пусть дальше торгует. Мое дело — прибыль, а не готовое платье.
Трухзес Фихтенгольц возвращаться в свою лавку не стал. Вместо этого он шмыгнул куда-то в подворотню и изменился почти до неузнаваемости, переодевшись в простую крестьянскую одежду. Затем, спрятав под плащом кошель с золотом, пистоль и длинный разделочный нож, он не торопясь пустился в дорогу. Было у него на примете несколько мест вдали от столбовых дорог. С чистым альпийским воздухом и спокойными соседями. Уж очень его напугали эти два ухаря с пистолями и жутким южным акцентом. А там, в тихом домике среди альпийских лугов, его не достанут ни Генеральная Консистория, ни этот гениальный безумец Цебеш, про которого ему пришлось-таки кое-что рассказать тем двоим.