Ражие прусские драгуны покатились из седел.
— Пусть сомкнут ряды, — велел Левальд, — и повторят!
— Пали! — отозвались русские, и снова заплясали лошади, лягая копытами раненых, волоча в стременах убитых…
Пруссаки откатились под защиту сосен Норкиттенского леса. Батарея майора Тютчева, вся в огне, уже наполовину выбитая, стояла насмерть… Тут прискакал гонец с приказом:
— Пушкам майора Тютчева отходить.., с отрядом Фермера!
— Тому не бывать, — отвечал Тютчев. И не ушел.
Жаром обдало затылок майору: это сзади дохнула загнанная лошадь. А на лошади — сам генерал Фермор.
— Мерзавец! — наступал он конем на майора. — Сейчас же на передки и — следом за мной… Оставь этот бугор! Тютчев поднял лицо, искаженное в бесстрашии:
— Прошу передать фельдмаршалу, что исполнять приказа не стану. Утащи я отсель пушки свои — фланг обнажится… Пали, ребята, я в ответе!
Майор Тютчев нарушил присягу, но поступил по совести; сейчас только его батарея (единственная) сдерживала натиск прусской лавины. А ведь по «Регламенту воинскому» следовало Тютчева после боя расстрелять другим в назидание.
— Пали! — кричал Тютчев, весь в дыму и грохоте. — Ежели меня убьют чужие — тогда и свои не расстреляют!
В центре же русского лагеря, насквозь пронизанного пулями, еще продолжалась бестолочь:
— Обозы, обозы вертай за ручей…
— Куда прешься, безлошадный?
— Ярославцы, обедня вам с матерью, не лезь сюды!
— Ай-ай, убили меня.., убили…
— Конницу пропусти, конницу!..
— Рязанцы, не напирай…
20 тысяч рекрутов, еще не обстрелянных, и 15 тысяч человек больных — эти 35 тысяч, не принимавшие участия в бое, висли сейчас камнями на шее ветеранов. И надо всем хаосом телег, людских голов, задранных оглобель и пушек верблюды гордо несли свои головы, рассыпая в сумятицу боя презрительные желтые плевки.
Убит еще один генерал — Иван Зыбин (из лужских дворян).
Пал замертво храбрый бригадир Василий Капнист (остался после него сиротой в колыбели сын — будущий поэт России).
Израненные русские войска — с воплями и матерщиной — отступили перед натиском… Они отступили!
***
— Через полчаса я буду пировать под шатрами Великого Могола, — сказал фон Левальд. — Принц Голштинский, слава — на кончике вашей шпаги… Вбейте же клин в русское полено и разбросайте щепки по полю!
Принц вскочил на коня и налетел своей конницей на русские ряды «с такой фурией (заявляет очевидец), что и описать невозможно». Принц Голштинский смял казаков и гусар, но.., напоролся на 2-й Московский полк. Москвичи так ему поддали, что «с фурией» (которую я тоже не берусь описать) принц турманом полетел обратно. фон Левальд увидел его у себя, всего забрызганного кровью.