— Потому что.
— Что «потому что»?
— Потому что Жанэ водит нас за нос, вот почему.
— Ну, хочешь, я сам с ним поговорю?
— Нет. Тогда он поймет, что я его раскусила. Вы можете высказать ему наши претензии после. Он уговаривает меня ехать домой. Джонатан — тоже. Я — единственный человек, который хочет продолжить расследование.
Боттандо подумал.
— Не знаю, что тебе посоветовать. Нужно, конечно, помочь карабинерам — все-таки это двойное убийство, а не какая-нибудь банальная кража. Хотя Фабриано уверяет, что справится сам. Мне трудно судить отсюда, стоит тебе оставаться в Париже или нет. Короче: если ты решишь возвращаться — возвращайся; скажем Фабриано, что мы свою часть работы выполнили, остальное — его забота. Или ты хочешь продемонстрировать ему свое интеллектуальное превосходство?
— Вы несправедливы ко мне.
— Мне просто вдруг пришло это в голову.
— Я хочу докопаться до истины.
— Ну, тогда оставайся. Чем я могу тебе помочь?
Телефонный аппарат пискнул, напоминая, что у нее заканчиваются деньги.
— Узнайте, кто звонил Эллману, — быстро заговорила Флавия. — Звонок был точно не из Парижа. Я просила Жанэ связаться со швейцарцами, но они такие медлительные — не могли бы вы их поторопить?
— Разумеется, — успокоил ее генерал, — я позабочусь об этом.
— Ну? — спросил Аргайл, когда она вышла из будки. Флавия обдумала ответ.
— Он велел мне продолжать расследование. Сказал, что я очень проницательная и собрала массу полезной информации.
Джонатан огорчился: он рассчитывал успеть на аукцион, который должен был состояться в Неаполе послезавтра.
— Извини, но у меня нет выбора, — развела руками Флавия.
— У нас практически не осталось денег. Ты помнишь об этом?
— Ничего, что-нибудь придумаем.
— Что здесь можно придумать?
— Что-нибудь. Между прочим, я сейчас в архив. Ты со мной?
Они пошли на юг, в респектабельную туристическую часть города, прочь от сбегающих вниз улиц, забитых горожанами с озабоченными печальными лицами, миновали район швейных мастерских, где от зари до зари вкалывали азиатские женщины, на чьих плечах держится репутация Парижа как самого модного города Европы, и потом снова на восток, в еще более элегантный Мараис — эта часть города, где некогда располагались огороды и овощные рынки, давно превратилась в фешенебельный район, утратив при этом свое очарование.
Здесь находился еврейский архивный центр, ибо здесь же некоторое время назад тянулся еврейский квартал, который благодаря совместным усилиям нацистов и торговцев недвижимостью съежился до двух коротеньких улочек.
На улице Жоффре-Лазньера было мало примечательного для туристов — всего лишь одно красивое здание и мемориал депортированным гражданам Франции. Все остальное снесли, чтобы освободить место для новых построек. Даже в солнечный день улица производила удручающее впечатление.