— Конфискованы, вы хотите сказать? — ее черные глаза злобно сверкали. — Сколько разных идей появится, если все перейдет в руки таких людей, как Стуфт? Если, кроме всего прочего, у бедных начнут отнимать даже те скудные запасы, что у них есть, они поднимут восстание.
— Это безумство!
Она пожала угловатыми плечами.
— Это самая бесцеремонная конфискация.
— Нет, не конфискация!
— Игра слов, мой повелитель, — ответила она равнодушно.
С видимым усилием Алвир взял себя в руки. Аббатиса потупилась с едва заметной змеиной улыбкой и промолчала.
— Дорогая аббатиса, вам не кажется, что за всеми вашими благочестивыми разговорами о чистоте души стоит меркантильная забота о наживе Церкви?
— Души населяют тела, милорд. Мы всегда заботились об обеих половинах. Так же, как и вы, мы ищем только наивысшего блага для тех, кого Господь оставил на наше попечение.
— Так вот почему вы, попечительница от Бога милосердного, требуете жизнь этого человека.
Она подняла голову, и бездонные черные глаза под густыми ресницами встретили его взгляд с удивительным спокойствием.
— Конечно. — Стуфт издал отчаянный тихий стон. — Я требую именно этого приговора и не отступлюсь.
— А я настаиваю на другом, — проскрежетал Алвир. — Купец Бендл Стуфт приговаривается к публичной порке тридцатью ударами бича и будет посажен на тридцать дней на хлеб и воду. Минальда? — Он взглянул на свою сестру, которая сидела все это время в абсолютном молчании, наблюдая за происходящим.
Она подняла голову. Темные, с драгоценными камнями косы были уложены у щек, которые в красноватой тени вдруг стали белыми, как бумага.
— Он должен умереть.
— Что? — задохнулся Алвир, вспыхнув от удивления и ярости.
Стуфт всхлипнул и снова повалился бы на колени, если бы Янус и Калдерн отпустили его. Он зарыдал.
— Мой повелитель, Госпожа!
Слезы катились по его щекам. Альда разглядывала его с отчаянным спокойствием, ее полные губы были так плотно сжаты, что стали серыми.
Джил ужасалась, как она могла убить человека и покалечить другого. Но то была самооборона. Тогда не возникало даже сомнений в правильности ее действий. Там не было шквала протестов. Тогда никто не висел на руках стражников, не выл, моля о пощаде, о сострадании, об отсрочке. Ее тогда поддерживали только два чувства — отчаяние и ярость. Минальда творила свое правосудие с трезвой головой.
Алвир заговорил зло и грубо, но она даже не стала его слушать, взволнованно объясняя.
— Бендл Стуфт, ты подверг опасности мою жизнь и жизнь моего сына так же, как и жизнь моего брата, который выказал бы, я думаю, огромное милосердие, даже просто призывая к отсрочке приговора. Ты подверг опасности жизни твоей собственной жены, твоих дочерей, твоего маленького сына, как и каждого в Убежище, — ее голос зазвенел в тишине, но Бендл Стуфт бился в истерике, потеряв рассудок.