Мужик явился нескоро. Вначале раздался его голос за дверью:
— Я тебе, сонной тетере, голову за окорок оторву! — В ответ раздалось чье-то невнятное бормотание. — Ты поговори, поговори… — заорал мужик пуще прежнего. — Я тебе этим окороком хребет переломаю, ск-котина!
«Не торопится меня увидеть любезная тетушка», — подумал Никита и вышел из дому. Мужик догнал его в цветнике.
— Барыня Ирина Ильинична изволила сказать, что их дома нет, — отрапортовал он нагло.
— Передай своей барыне… — начал Никита, собираясь цитировать похищенную у Катулла фразу, и умолк, с внезапной жалостью заметив, что мужик кривой — левый глаз его был мутен от бельма и слезился: — Болит глаз-то?
— А то как же? — отозвался мужик, несколько опешив.
— Камердинер мой лечит глазные хвори. — И Никита неожиданно для себя подробно объяснил, как найти Колокольников переулок. Мужик засуетился, прикрикнул на собаку и побежал вперед.
— Опосля приходите, — прошептал он доверительно, распахнув перед Никитой калитку. — Денечка через два. Раньше они не утихнут. Сегодня с утра не в духах и сильно гневаются.
— А чего бы им гневаться? — зло усмехнулся Никита. — Какого рожна им надо?
Мужик вскинул на Никиту ясный правый глаз и, ничего не сказав более, поклонился в пояс.
Понедельник Гаврила начинал обычно с того, что «подводил черту»— запирался в своей комнате и считал деньги. Никита знал, что общение Гаврилы с черной тетрадью не предвещает ничего хорошего, особенно теперь, когда родительские деньги давно потрачены. В прошлый понедельник Гаврила получил срочный заказ на лампадное масло и употребил свое рвение на варево «компонентов», ему было не до хозяйственных расчетов. Теперь Никита ожидал получить двойную порцию вздохов, попреков за роскошь, за расточительство, за неумеренную доброту ко всякой рвани…
— Гаврила! Завтракать пора! — кричал Никита уже в десятый раз, но в комнате камердинера было тихо.
Наконец Гаврила появился с понуро опущенной головой и горестным выражением лица. «Денежная печаль», как называл Никита излишнюю бережливость, если не сказать жадность, своего камердинера, овладела Гаврилой полностью.
Накрывая на стол и подавая кушанья, он весьма выразительно вздыхал, но молчал, и Никита уже надеялся, что успеет уйти из дому до того, как Гаврила облачит в слова свое негодование.
— Собери папку и положи в сумку бутылку вина! — крикнул он беспечно после завтрака. И тут началось…
— Картона чистого нету.
— Почему же ты не купил?
— Деньги, батюшка, на исходе. Тут не барскую блажь тешить, не картинки рисовать, а живот беречь. Вы на эти свои художества угля извели — всю зиму отапливаться можно.