— Я тоже, — вылез из-за стола Сарраг. Францисканец помахал листочками с четвертым Чертогом.
— А это? С этим что будете делать?
— Завтра будет новый день, — буркнул Эзра.
— Жаль… На мой взгляд, этот Чертог — самый приятный из всех.
Но раввин лишь повторил:
— Завтра будет новый день.
Дверь трапезной с глухим стуком закрылась, и в помещении воцарилась тишина.
— Пожалуй, я тоже пойду спать, — сообщила Мануэла, поправив шаль. Она только собралась встать, как Варгас произнес:
— Я тоже хочу вас поблагодарить.
— За что?
— За тот день в Саламанке. Без вас мне, скорее всего вряд ли хватило бы мужества поддержать генуэзца. И я вам признателен, что вы подтолкнули меня.
— Скажем, я просто разбудила то, что в вас дремало. Рафаэль сложил руки на столе.
— Я бы мог отвертеться.
— Не думаю. Вряд ли, будучи тем, кто вы есть.
— И кто же я? — нахмурился он.
— Человек, некогда бывший членом ордена Сантьягоде-ла-Эспада. Рыцарь, сын и внук рыцарей.
Монах не смог скрыть волнения:
— Как вам удается читать в душах других людей?
Мануэла защитным жестом запахнула шаль на груди.
— Вы приписываете мне умение, которым я не обладаю. Да и будь оно у меня, я не смогла бы применять его ко всем. Только к некоторым.
— И я из их числа?
Мануэла промолчала. Да ответа и не требовалось.
— Вы совершенно непредсказуемый человек, донья Виверо. С самого начала нашего знакомства мне часто казалось, что я тоже могу читать у вас в душе. Но я ошибался. Когда я принимал вас за огонь, вы были водой. Стоило мне счесть вас заносчивой, эгоцентричной, самовлюбленной, как вы тут же выказывали себя образцом скромности и альтруизма. Да, — повторил он, — вы совершенно непредсказуемы.
Грохнул оглушительный громовой раскат, и молодая женщина невольно испуганно вскрикнула.
Возможно, чтобы успокоить ее или потому что это было предопределено, но Варгас взял ее за руку. Мануэла не предприняла ни малейшей попытки высвободиться. Да и захоти она, все равно не смогла бы. Как только она ощутила его прикосновение, всякое желание сбежать покинуло ее.
Его пальцы шевельнулись, то ли машинально, то ли в несмелой ласке. Но ощущение было таким острым, словно он сжал ее в объятиях.
Однажды ей довелось прочитать, что испытать настоящую любовь можно, только пережив безнадежную любовь, и воспылать любовью к жизни — лишь оказавшись на краю смерти. Тогда это высказывание показалось ей напыщенным и неинтересным, и она не попыталась вникнуть глубже в смысл изречения. И вот нынче вечером она вдруг поняла всем сердцем глубинный смысл этих слов.
— Расскажите мне о ней, — потребовала она, сама удивившись решительности своего тона. — Расскажите мне о женщине, которую вы так сильно любили.