Курц нажал на кнопку звонка.
— Чего еще?!
— У ея страфо оят жуы, — гораздо громче простонал Курц и принялся внятно подскуливать.
— Доктор Конвей не принимает пациентов. — Селектор снова отключился.
Курц восемь раз надавил на кнопку звонка, а потом прижал ее пальцем и больше не отпускал.
Послышался громкий топот — лестница, судя по звуку, была ничем не застелена, — и дверь резко распахнулась на длину цепочки. Стоявший за дверью мужчина был настолько громадным, что почти полностью загораживал падавший изнутри свет, — весом, по меньшей мере, фунтов триста. Он был молод, лет двадцати пяти, с пухлыми губами купидона и вьющимися волосами.
— Ты глухой, что ли, урод? Я тебе сказал, что доктор Конвей не принимает пациентов. Он больше не работает. Проваливай.
Курц держался за челюсть, пригибаясь, чтобы его лицо оставалось в тени.
— Мне оень нуен уной вач. Мне оень пъохо.
Громила взялся за ручку, чтобы закрыть дверь. Курц быстро вставил ботинок в щель.
— Пъошу ас.
— Ну, гад, смотри, ты сам напросился! — рявкнул парень. Он сорвал цепочку, распахнул дверь и протянул руку, намереваясь схватить Курца за грудки.
Курц точно пнул его в мошонку, перехватил вытянутую руку великана, завернул ее ему за спину и резким движением сломал мизинец.
Когда мужчина закричал, Курц перехватил громилу за указательный палец и отогнул его далеко назад, а руку вывернул так, что ладонь касалась того места, где под толстым слоем мускулов и жира скрывались вершины лопаток.
— Давай-ка поднимемся наверх, — шепотом приказал Курц, вступая в пропахшую капустой прихожую. Пинком ноги он закрыл за собой дверь, повернул охранника и, надавив на палец, заставил верзилу идти по ступенькам.
— Тимми? — донесся со второго этажа дрожащий голос. — Все в порядке? Тимми?
Курц окинул взглядом огромную спину трясущегося, хнычущего гиганта, вернее, сейчас это была просто куча движущегося мяса, которая неверными шагами брела по лестнице перед ним. Тимми?
Площадка второго этажа выходила прямо в освещенную комнату, где в инвалидном кресле сидел старик. Он был лыс, с головой, испещренной пятнами старческой пигментации, его расслабленные ноги покрывал плед, а в руке он держал отливавший синевой револьвер калибра 32.
— Тимми? — тем же дрожащим голосом повторил старик, уставившись на своего телохранителя сквозь очки в старомодной черной оправе с линзами, толстыми, как донышки бутылок.
Курц держал тушу Тимми между собой и дулом револьвера.
— Простите меня, Говард, — выдохнул Тимми. — Он застал меня врасплох. Он... а-а-а-а-а! — Последний звук вырвался у Тимми потому, что Курц отогнул его палец настолько, что этого никто не смог бы вытерпеть.