А Джулиана подумала о том, что даже не знает, кто из этих двоих заставляет ее чувствовать себя более неуютно.
Тремя часами позже она лежала возле спящей матери и смотрела на тени, двигающиеся по завешенным гобеленами стенам их общей комнаты. Они очень мало разговаривали во время своего бесконечного пути назад из часовни, а здесь, в их покоях, сразу же появились служанки, которые помогли им раздеться и расчесать волосы. Женщины весело болтали о предстоящей свадьбе и о том, какой замечательный, сильный и мужественный мужчина Хью Фортэм и как много у них теперь родится сильных сыновей.
Изабелла все это выслушивала молча. Когда она легла в своей длинной рубашке в постель, с заплетенными в косу золотистыми волосами, то казалась совсем молоденькой девушкой, моложе даже своей дочери. К тому времени, когда Джулиана тоже забралась на высокую кровать, Изабелла уже спала, глубоко и спокойно дыша. Обе служанки легли на соломенных тюфяках за дверью.
Джулиана лежала, слушала дыхание своей матери, слушала похрапывание женщин за дверью, слушала, как бьется ветер в закрытые ставни. Она говорила себе, что скучает по холмам Монкрифа, по дому, в котором столько лет была хозяйкой, но, по правде говоря, она скучала только по Агнесс и ее детям. Монкриф всегда принадлежал ее мужу, и хотя люди любили ее, они помнили, что в действительности она нездешняя.
И здесь она тоже была чужой. А ее родной дом, в котором она родилась и выросла, был для нее потерян навсегда. Перед ней были три дороги. Она могла остаться с матерью здесь, в ее новом доме, как зависимая, стареющая, бесполезная родственница. Она могли выйти замуж, хотя такая возможность казалась весьма сомнительной, учитывая ее неспособность родить детей. Или же она могла упросить мать или лорда Хью внести за нее плату в монастырь, где она бы научилась молчанию и покорности и где ни один мужчина никогда ее больше не коснется.
Или, может быть, она могла бы сбежать. Связать в узел свое нехитрое имущество, захватить драгоценности, которые ей принадлежали, и уйти в осеннюю ночь. Она могла бы присоединиться к цыганам или, что даже лучше, к актерам, которые устраивают рождественские представления. И тогда никто и никогда ее не найдет.
Эта была очень странная, но соблазнительная мысль. Одеться в пестрый костюм, нацепить маску и бубенчики; бродить от замка к замку, от города к городу…
И тут она вдруг с ужасом поняла, кто так хорошо подходит под это описание. Николас Стрэнджфеллоу мог быть таким странствующим комедиантом, пока не попался на глаза королю и не стал тем, кем стал.