— От них требовались не только большие познания в науках, но и глубокая склонность к философии. А ещё перед приёмом каждому устраивали встречу под гипнозом с заведующей по науке. Это она всех заваливала, никого не миловала. Странная была женщина! Она проработала в этих стенах десять лет, но никто из допрошенных не мог припомнить, чтобы она встречалась им в кампусе. Кроме меня, конечно, но я-то всех здесь знаю.
— Вы так и не сказали, что здесь расследовалось.
— Сорок лет назад пропал один студент.
— Куда пропал?
— В этом-то все и дело, сэр. Если вы знаете, куда девались ваши ключи, то ведь не скажешь, что они пропали, верно?
— К какому же заключению пришла полиция?
— Что он сбежал. Но лично я в это не верю.
— Почему?
— Потому что знаю, что он улетучился прямо из лаборатории.
— Возможно, он просто ускользнул от вашего бдительного ока, вы же не можете быть всюду сразу. В то время, — гнул своё О'Малли, — я входил в службу безопасности. Тогда слово «безопасность» было пустым звуком: мы просто мешали парням лазить по ночам в общежитие девушек, и наоборот.
— А днём?
— Как все ночные сторожа, днём мы спали. Во всяком случае, двое моих напарников дрыхли, а я — нет. Я никогда не сплю больше четырех часов, это у меня врождённое, кстати, поэтому от меня сбежала жена. Так вот, в тот день я стриг лужайку. Я видел, как молодой Джонас входил в это здание. Он оттуда так и не вышел.
— Полиция вам не поверила?
— Они прощупали стены, прочесали парк, допросили старуху — чего ещё от них требовать? И потом, в те времена я немного выпивал, поэтому не вызывал большого доверия как свидетель.
— Кто эта старуха, которую вы упомянули?
— Та самая заведующая. Идёмте!
О'Малли нашёл в своей пугающей связке другой ключ, отпер один из кабинетов и вошёл туда первым. Оба оконца в комнате были такими грязными, что в них с трудом проникал свет. Заросший пылью деревянный пюпитр был придвинут к стене, в углу, рядом с покосившейся вешалкой, громоздилось перевёрнутое кресло. В таком же плачевном состоянии был большой шкаф с выдвижными ящиками напротив.
— Понятия не имею, почему эту берлогу величали «профессорским залом». Здесь вела занятия одна она, — сказал О'Малли, роясь в старых пожелтевших газетах на полках у стены.
— Глядите: вот она, старуха!
И охранник показал Джонатану фотографию на первой газетной странице. Женщине, стоявшей на снимке в окружении четырех учеников, было на вид всего лет тридцать.
— Почему вы называете её старухой? — спросил Джонатан, всматриваясь в фотографию.
— Потому что мне самому было тогда всего двадцать, — пробубнил О'Малли, разбрасывая ногой комья свалявшейся пыли.