Но Гуров словно и не обратил на это никакого внимания, лишь пристально посмотрел на плачущего паренька, удовлетворенно кивнул, а затем вновь вернулся к короткому тексту на обрывке бумажного листа.
"Бог мой, – с грустью думал он, – как же это все не ново! Закон Стаи, значит… С подведением идеологической базы. Юнцы всегда легко на этакое ловились. Особенно если внушить им мысль об их исключительности. Я ведь приблизительно представляю содержание всего этого манифеста. Читали и слышали нечто подобное, и не раз. Там обязательно патетика должна прорезаться, рассуждения о высокой миссии пресловутой Стаи, что-нибудь р-р-революционное… С уклоном в анархизм. До чего противно!"
Революционеров всех цветов и оттенков полковник Гуров терпеть не мог. Он не без основания предполагал, что природа таких деятелей неизменна. Больше всего на свете они любят обливать друг друга помоями, а дорвавшись до власти, рубить друг другу головы. Или к стеночке ставить, это уж как придется.
"А вот этот самый Вожак – фигура крайне интересная. Похоже, что это талантливый и беспринципный демагог, неплохо знающий особенности юношеской психологии. Вот бы с кем поговорить по душам! Только боюсь, что, если некоторые мои предположения верны, это уже невозможно. Не верю я в спиритизм… Нет, но стиль-то каков! И опять, как всегда, хвала насилию, – продолжал размышлять Лев. – Безотказный манок для сопляков, которые уверены, что прав тот, кто сильнее и круче. И пойди объясни им, что насилие над другим человеком не обеспечивает ни умственного, ни морального превосходства над ним. Аборигены, слопавшие капитана Кука, великими мореплавателями отнюдь не стали…"
Нет, полковник ГУ уголовного розыска Лев Иванович Гуров абстрактным пацифистом не был и сам по роду своей работы к насилию прибегал постоянно. Но тут ведь весь вопрос в том, ради чего ты к нему прибегаешь, какие цели при этом преследуешь и на кого насилие направлено! И получаешь ли ты от своих действий удовольствие… Лев Гуров за время своей службы видел много крови, убийств и самых жутких зверств, чтобы проникнуться к любым апологиям насилия как панацеи от всех зол глубочайшим отвращением. Конечно, оперуполномоченный по особо важным делам – это не профессор консерватории. И Гурову, и Станиславу Крячко приходилось убивать людей. Вот только удовольствия они от этого никогда не испытывали ни малейшего, даже когда имели дело с самыми отъявленными бандитами, и вопрос стоял ребром: или они, или их! А испытывали Лев и Станислав совсем, совсем другое. Но некоторые вещи трудно передать словами, их лишь можно прочувствовать на собственной шкуре.