Роман даже запнулся от изумления. Впервые за эти два месяца, что они с Эммой сняли комнатку под крышей, сановная дама удостоила его чем-то большим, чем высокомерный кивок и величественное молчание!
– Все в порядке, спасибо. А вы? – машинально проговорил он, не оставляя попыток ввинтиться в щелочку между дамой и стеной. Однако туда могла поместиться разве что тень бесплотная, а Роман тенью отнюдь не был.
– Все великолепно, благодарю вас. А как здоровье вашей маман? – повергла его своей разговорчивостью в очередной припадок изумления графиня.
– Спасибо, с ней тоже все великолепно, – наконец-то смог выговорить Роман, смирившись с неизбежностью светского разговора. Эта графиня – как та злобная Дева Сфинкс из сказки, которую ему рассказывала Эмма, не пропускавшая путников, если они не ответят на ее вопросы. Тех, кто не мог это сделать, Дева Сфинкс убивала. Ну, так и быть, Роман чуточку потерпит и постарается ответить на вопросы графини. Конечно, она его не убьет, однако Эмма настрого наказывала ни в коем случае не пререкаться ни с кем из жильцов, вести себя тише воды ниже травы, вообще не привлекать к себе никакого внимания.
– Да? Не уверена. Я полагаю, она заболела! – изрекла графиня, глядя, по своему обыкновению, мимо Романа, словно он был вообще недостоин ни внимания ее, ни тем паче разговора. И у графини сделался высокомерно-вопросительный вид, будто она недоумевала: как же ее угораздило ввязаться в разговор с этим… с этим низшим существом?
– Заболела? – встревоженно переспросил Роман.
– О да, – величаво подтвердила графиня. – Причем очень тяжело. Она даже не могла идти сама. Ее принес на руках какой-то господин, а она так рыдала, что я просто изумилась. Наверное, она упала и что-нибудь себе сломала, руку или ногу. Я, конечно, понимаю, что это больно, однако необходимо тренировать выдержку. Это такой моветон – рыдать публично! Надо уметь скрывать свои чувства. Я отлично помню, как нас с сестрой учила выдержке наша дорогая маман. В наше время платья частенько приносили от модисток не совсем готовыми, и, собираясь на бал, нам приходилось кое-что подкалывать булавками, подгоняя наряд по фигуре. Ну а во время танца, вы понимаете, кавалер мог нечаянно нажать на булавку, и она вонзалась в тело. Какая-нибудь плебейка непременно вскрикнула бы и поставила себя в смешное положение, однако наша маман с малых лет подкрадывалась к нам с сестрой, когда мы об этом даже не подозревали, и втыкала нам булавки в самые чувствительные места. Если мы вскрикивали, нас оставляли без сладкого, а иногда и вообще без ужина. Но чаще всего нас ждала хорошая порка, для чего маман ежегодно дарила нам ко дню рождения розги. Пучок – сестре, пучок – мне. При таком продуманном воспитании наша выдержка со временем сделалась безупречной, и даже если во время танца кавалеры слишком крепко сжимали наши талии и в наши тела вонзалась не одна игла, а несколько, наши лица продолжали сиять безмятежными улыбками. Вот что я называю выдержкой, молодой человек. А ваша маман рыдала так, что даже не дала себе труда поздороваться со мной. Совершенно распустились эти восточные иммигранты!