Главный вопрос – а нашел ли Илларионов клад не капитана Флинта, а Валерия Константинова?
И еще один вопрос: что теперь делать Роману, если у них дома (в смысле, на этой конспиративной явке под самой крышей!) сидит Илларионов?
Нет, разумеется, ввалиться туда и принять участие в приятной беседе Роману никак нельзя. Хорошая была бы сцена! А, здравствуйте, мсье… рад вас видеть… будем знакомы… да, это я собственной персоной, тот, кто пытался вас пришить на Лонгшамп, а Эмма… я хочу сказать – моя маман, спасла вам жизнь и заставила эвакуироваться… однако сейчас вам бояться нечего, потому что вы у нас в гостях, а жизнь гостя – священна…
Не смешно.
Да, наверх идти не стоит. Надо идти к метро да ехать к Катрин – успокоить ее и продолжать исполнять свою роль. А ночью, может быть, удастся связаться с Эммой и узнать, каким образом Илларионов оказался ее гостем.
Сто-оп… Гостем?
А что, если Эмма, придумывая оправдательную легенду для Романа (мол, ему померещилось, будто хозяин серебряного «Порше» насильно увозит даму), нечаянно предсказала собственное будущее? Вдруг Илларионов и впрямь увез ее насильно, притащил сюда, вызнав этот адрес неведомо как, может быть, побоями? Может, он сейчас там, наверху, избивает Эмму, требуя правды о покушении, сведений о парне, который маячил в салоне с таким угрожающим видом…
При одной только мысли о том, что Эмме грозит опасность, Роман мигом забыл обо всем на свете и кинулся через дорогу. Но только начал набирать код, как дверь отворилась и перед ним предстала грандиозная женская фигура, при виде которой у Романа в сознании почему-то всегда возникал образ некоего чердака, слабо пронизанного светом, проникающим из прохудившейся крыши. Чердак этот уставлен тяжелыми шкафами, сундуками и кофрами, а из них доносится слабый, чуточку приторный запах плесени и пыли, потому что они плотно набиты старой-престарой одеждой: фраками и тяжелыми многоярусными юбками, шелковыми туфельками и кринолинами, какими-нибудь облезлыми эгретками и шелковыми шемизетками с буфами на плечах, пожелтевшими брабантскими кружевами, с которых уже давно осыпалась золотистая пыль, как в любимом стихотворении любимого Романом Гумилева… Словом, перед Романом возникла дама с пятого этажа, бывшая графиня.
– Бонжур, мадам! – торопливо проговорил он, невольно улыбаясь этим воспоминаниям, пытаясь проскочить мимо соседки. Однако она стояла, монументальная, как один из его воображаемых сундуков, шкафов или кофров, неколебимо.
– Бонжур, молодой человек, – процедила графиня. – Как поживаете?