Сливы раскатились довольно далеко, вот и они расползлись друг от друга, словно расставались, словно готовы были проститься навеки и забыть все, что случилось только что, но вдруг обернулись и, сидя на корточках, опять засмотрелись в глаза друг друга: с новым узнаванием, с новым осознанием и самих себя, и окружающего мира.
И разом, как под ударом кнута, вскочили на ноги, услышав веселый мужской голос совсем рядом:
– О, вот вы где, Валери, моя милая!
Повернулись, чувствуя себя преступниками... Около ржавой калитки стоял Жерар, красивый и сияющий, в светлом костюме, с букетом алых роз, – слишком цивилизованный для этого заросшего, блаженного, таинственного сада, такой же странный, такой же чуждый здесь, каким, наверное, показался согрешившим Адаму и Еве возникший в саду Эдема суровый бог. Но следующий его поступок был достоин змия-искусителя... Жерар протянул Лере маленькую коробочку. В ней на белом атласе лежал золотой перстень с камнем, который сверкал, искрился и переливался так, как может сверкать, искриться и переливаться только один-единственный камень на свете: бриллиант чистой воды.
Вениамин Белинский. 4 августа 2002 года. Нижний Новгород
Веня и сам не мог бы объяснить, почему вдруг назвал неизвестную даму этой загадочной фамилией. Вроде бы не с чего, но вот осенило, а вернее будет сказать – шарахнуло догадкой по голове. Ведь раньше он даже не подозревал, что таинственный «ответственный редактор Ф. Голдфингер» – особа женского пола. Но было в этой низенькой, почти наголо стриженной женщине, во всем ее облике что-то такое... безапелляционное, грубое, предельно самоуверенное, словно выставленный вперед указующий перст. Веня сначала не понял, что, собственно, брякнул, но уж если даже он ощутил изумление, то что же сказать о гостье?!
Сумка выпала у нее из рук и со стуком приземлилась на ступеньку. Москвичка несколько мгновений молча смотрела на Веню, потом с усилием разомкнула губы и проскрежетала:
– У него, что, снова передозировка?
Если бы у Вени имелась в наличии сумка, он бы ее тоже выронил. И ему тоже требовалось немалое время, чтобы слегка прийти в себя и удержать на кончике языка глупейший из всех вопросов на свете: «Какая передозировка?» Ответил уклончиво:
– Нет, дело не в том.
– С ним что-то случилось? – спросила женщина тем же странным, скрежещущим голосом, и Веня наконец-то понял, что у нее пересохло горло от волнения.
И на свет снова выглянуло чувство, которое уже однажды показало свою робкую, но неодолимую силу в квартире Олега Вятского. Это была жалость.