Солдат поспешно отступил в темноту, и Дружинин, грозно нахмурясь, воззрился на Ангелину. Однако не сдержался и разразился хохотом:
– Простите великодушно, сударыня, но… какими судьбами?
Ангелине больше всего на свете хотелось бы сейчас повернуться к наглецу спиной и с достоинством удалиться, но сквозь щель в заборе можно было только с трудом протискиваться, а в сем достойного было мало, к тому же подскочил Меркурий с выражением такой заботы, такого дружелюбия, такой радости от того, что видит наконец вновь Ангелину Дмитриевну, что она позабыла обиду и вспомнила, зачем сюда явилась. Однако стоило ей рот раскрыть, как поодаль затрезвонил колокольчик, послышались взволнованные голоса, потом скрип ворот.
– Еще кто-то! Ну и ночка выдалась! – воскликнул Дружинин.
Меркурий быстро шагнул вперед, заслоняя собой Ангелину. Впрочем, дай ей волю, она бы сейчас не только за его спину спряталась, а пожелала бы вовсе исчезнуть, ибо в сопровождении часовых к ней приближался не кто иной, как долговязый, вихрастый мастеровой… в миру, так сказать, Никита Аргамаков.
* * *
– Ну что? – взволнованно спросил Дружинин, подавшись к нему. – Повязали разбойников?
– Да нет, черти бы их драли! – горячим, злым голосом ответил Никита, вытирая со лба кровь и пот. – Ушли. Ушли, проклятые!
– Что?! – не то взвыл, не то зашипел, не то заклекотал возмущенный капитан. – Да вы понимаете, сударь, что вы…
– А подите вы, сударь! – досадливо отмахнулся Никита. – Нечего на меня наскакивать! Вы лучше на Массария наскакивайте! Да-да, на Массария Франца Осиповича, на его ямы, кругом вырытые, на его кур, которым несть числа, на его псарню проклятущую! Заняться бы этим собачником!
– Что?! – львом заревел Дружинин. – Что вы несете, Аргамаков?!
На первый слух, понятное дело, Никита нес сущую околесицу, но коренному нижегородцу в его словах все было ясно как белый день, а потому Ангелина поспешила заступиться за своего милого перед разъяренным капитаном и, выскочив из-за спины Меркурия, воскликнула:
– Да это же Массариевы клады! – и осеклась, ибо на редкость диковинно ей показалось, что она заговорила как бы враз двумя голосами: и своим, сорвавшимся от волнения, и еще одним – тоже взволнованным, писклявым, – но мужским, вернее, юношеским.
Не тотчас до Ангелины дошло, что тот самый часовой, который ее задержал, Ковалев, тоже решил объяснить капитану, в чем дело. То и дело запинаясь, перебивая друг друга, они торопливо рассказывали, что Массарий прославился в Нижнем не только любовью к охоте с гончими, но и пристрастием травить загодя пойманную дичь по ночам, вслепую, доверяясь только нюху собачьему. Забава особенно привлекательна была тем, что происходила на весьма пересеченной местности, что тоже имело свое объяснение. Массарий вообще был в Нижнем прославлен своим мистицизмом и верой в вещие сны: как зеницу ока берег он фамильные часы-браслет, якобы приносящие смерть всякому их владельцу в момент остановки механизма. В сны и приметы он верил, как деревенская старуха, и однажды привиделось ему, что нашел он клад за околицей своей усадьбы. Немедля согнал он крестьян, и рыли они землю две недели, забыв про сбор урожая. С тех пор в Нижнем бытует поговорка: «Массарий землю роет, а мужик волком воет!»