– Рай для капиталовложений, – хмыкнул Эйно. – Значит, я не могу рассчитывать найти здесь проводника-рашера?
Ромир потер ладони, глотнул из грубого серебряного кубка и опустил голову.
– Я здесь недавно, – сказал он, – и все еще плохо ориентируюсь в ситуации. Но думаю, что – нет. Ни я, ни кто-либо из моих друзей и знакомых, никто из нас и понятия не имеет о каких-либо рашерах, проживающих в Лауде. Боюсь, что их здесь просто нет. Бургас – довольно изолированное место…
– Я это уже понял, – немного раздраженно ответил Эйно. – Что ж, раз так, давайте заниматься припасами и лошадьми…
Лошадей грузили на рассвете.
Я проснулся от того, что где-то неподалеку раздалось жалобное конское ржание. Открыв глаза, я решил, что это был сон, и собрался было перевернуться на другой бок, чтобы продолжить путешествие по стране ночных миражей, но тут ржание повторилось.
«Я свихнулся? – со страхом подумал я. – Это уже галлюцинации?»
Крики матросов, пробившиеся через закупоренный иллюминатор, заставили меня вспомнить о том, что вчера князь расплатился за целый табун копытных, которых должны были доставить на борт до утреннего горна. Горном, раздававшимся со всех храмов, в Лауде начинали очередной день. Я не очень уразумел, когда же он должен вострубить, но понял, что вскоре после того, как солнце приподнимется над горизонтом больше, чем на палец.
Стало ясно, что спать дальше мне уже не придется. Я кое-как умылся и, постукивая зубами от холода, впрыгнул в теплое белье, натянул кожаные штаны, фуфайку и куртку. Вечером я затопил в каюте небольшую печурку, но, видимо, дрова она пожирала с бешеным аппетитом – к утру каюта выстудилась так, что в ней впору было готовить прохладительную воду.
«Вчерашняя ночь была гораздо теплее», – подумал я, поднимаяясь по трапу наверх.
За погрузкой наблюдал Иллари, заспанный и злой. Увидев меня, он молча протянул мне флягу с ромом и заорал:
– Да что ж вы ее мотаете, олухи! Хотите, чтоб сорвалась? Тише, скоты, тише! Жиро, старый говнюк, куда ты пялишься? На лошадь смотри!
Выглядело все это жутковато. Под правым бортом «Бринлеефа» стояла широченная плоскодонная баржа, на палубе которой испуганно жались друг к дружке два десятка крупных, по большей части черных лошадей. Погонщик, схватив за узду первую попавшуюся, с размаху бил ее в лоб деревянным молотом, после чего безвольное животное обвязывалось широкими кожаными ремнями, которые цеплялись за крюк правой носовой шлюпбалки корабля. Десяток матросов, налегая на рукояти, вращали шестеренный редуктор лебедки – подняв жалобно плачущего коня на уровень планшира, таль проворачивали, и он оказывался на палубе, где его обливали ледяной забортной водой, снимали ремни и отправляли по пологому слипу в специально оборудованный трюм.