Больше всего на свете ей хотелось дать менестрелю хорошего пинка под зад. Он двигался поразительно медленно – как сонная водоросль. Вот разворачивается… Развернулся наконец… Вот делает шаг, другой… Оглядывается, идиот! Разевает рот… Прощается. Прощается; наконец-то поворачивается снова, опять делает неспешный, вразвалочку шаг… Уходит. Уходит все дальше, не оборачивается, малиновая курточка мелькает за стволами…
– Не-ет!!
Она едва не оглохла от собственного крика. Малиновая курточка трепыхалась уже высоко над дорогой; ушей Илазы достиг сдавленный, панический вопль.
Длинное платье мешает быстро бегать.
Йото, менестрель-ловелас, висел в серой паутине, болтался вниз головой, и красное лицо его сделалось малиновым, как костюм:
– А-а-а! Что?! Что это?!
– Я предупреждала, – сказала Илаза устало. В траве под менестрелем валялись лютня, треснувшая от удара о землю, и щегольской берет.
– А-а-а! Ты?! Заманила? А-а, ведьма! Стерва! Замани-ила! Отродье!! Жди, я щас вырвуся… У меня ножик…
Илаза заплакала. Менестрелев ножик через минуту звякнул о деку лютни, и вслед ему полетели крики и проклятия:
– А-а-а!.. Ведьма… Освободи! Откуплюся… Ну?!
Илаза вытерла глаза. Огляделась, высматривая соседние кроны; над ее головой треснул сучок. Так звонко, что даже Йото на секунду замолчал.
– Не надо, – сказала Илаза шепотом. – Пожалуйста. Пожалуйста. Вы обещали…
Только сейчас до нее вдруг дошло, что вокруг стоит светлый день. Недавно полдень миновал… Как?!
– Уходи, Илаза. Не стоит дальше смотреть.
– День, – прошептала она потерянно. – День ведь… Не ночь… Как же вы…
– Днем тоже. Ты разочарована?
– Как…
– Уходи.
Она посмотрела на молчащего Йото. На его уже пурпурное, отекшее, совершенно безумное лицо. Глаза менестреля, казалось, сейчас вылезут из орбит. Разбитая лютня в пыли…
Она повернулась и, не оглядываясь, пошла прочь. Ее судьба немногим лучше.
Она лежала, бессмысленно следя за тенью от палочки, воткнутой в песок; потом на солнце наползла туча, и тень пропала. Илаза пошла к ручью и искупалась в ледяной воде. Менестрель, наверное, уже умер.
Ей и раньше время от времени казалось, что она слышит дребезжащий голос и бренчание лютни. Теперь наваждение оказалось столь правдоподобным, что она стиснула зубы и позволила себе десяток шагов в том самом направлении. К месту, где менестрель попался.
Лютня звучала. Расстроено и глухо; Илаза знала толк в музыке, Йото с его нынешним репертуаром не допустили бы ни на один приличный прием.
Шаг за шагом, будто влекомая на веревке, Илаза подходила все ближе и ближе. Ей было страшно – но не идти она не могла; скоро к лютне присоединился и голос – тоже глухой, сдавленный и одновременно надтреснутый: