Впрочем, здесь тоже важно знать меру и не переусердствовать. Особенно если оружие не в твоих руках, а у злобного монстроида. На этот раз мои угрозы и требование встречи с прямым начальством заставили не слишком обремененные работой мозги тюремных сторожей перещелкнуть в нужном направлении. Не прошло и пяти минут, как я предстал пред ясным, хотя, впрочем, не слишком ясным, а уже довольно затуманенным от выпитого, взором основного претендента на вакантный престол.
– Ну, чего хотел, одинец? Чем пужать вздумал?
Он сидел за тем же столом, за которым всего несколько дней назад восседал батька Соловей, и точно так же подпирал кулаком хмельную голову. От этого сходства мне невольно стало смешно, и предательская ухмылка появилась на замазанном зеленовато-бурым Оринкиным снадобьем лице.
– Ну, чего лыбу-то скроил, лешак? – нахмурился Кукуев сын.
– Я слышал, вы собираетесь заночевать в замке?
– Может, и решил. Тебе-то что? – Тяжелый взгляд разбойника впился в мое лицо, но не в глаза, как это бывает обычно, а аккурат в центр лба, точно высматривал на нем место для третьей глазницы.
– Здесь ночевать нельзя, – стараясь говорить как можно убедительнее, начал я.
– Анчутками стращаешь? – глядя в упор, спросил Кукуев сын.
– Вы о них знаете?
– Отчего ж не знать? – как ни в чем не бывало пожал плечами собеседник. – Вестимо, знаю. Людишки-то мои с ночи в этих краях дозором ходили. Нешто себе мыслишь, что я, не ведая броду, в воду сунулся бы?
– Да, в общем-то нет, – со вздохом сознался я.
– И правильно, – кивнул разбойник, протягивая руку за вместительной бутылью, наполненной мутноватой жидкостью. – Нам без оглядки никак нельзя. – Он сжал кулак на горлышке бутылки. – Первака выпьешь?
– Отчего же не выпить? – Я пожал плечами. – Под закусь можно.
Атаман молча кивнул и, поглядев на меня сквозь вожделенную емкость, крикнул страже:
– Снеди приволоките! Да чару господину одинцу.
Караульный скрылся за стеной, и Ян Кукуевич с издевательским напором продолжил свой монолог:
– Я вот тут с утра все поджидаю – кто ж из вас первым об анчутках мне слово молвит.
– Зачем? – Я не удержался от вопроса.
– Так ведь и мальцу ясно! Ежели гибели вы моей желаете, то, в полон угодив, живота своего не пожалеете, чтоб меня со свету, точно болотную гадину, сжить. А все речи прелестные – так лишь, турусы на колесах, дабы час потянуть. Оно, как говорится, уж коли не люб, хоть пой, хоть пляши, а всё одно чурбан. Но если, – Кукуевич наклонился ко мне, – жизни свои поганые за грош да полушку класть не желаете, стало быть, умишко, какой-никакой, в голове имеется. Когда б ты сюда с вестями своими не прибег, так бы всё и сталось. Я б с молодцами своими по вечерней зорьке отселя съехал, а вы б анчуткам на прокорм остались.