Лагет поднялся со скамьи, пряча руки в рукавах и склонив голову.
– Да, – ответил он спокойно.
– Признаешь ли ты себя еретиком?
Лагет медленно поднял голову.
– А ты? Ты, называющий себя братом Пейре, – признаешь ли ты себя исповедующим ложное вероучение?
– Нет! – резко сказал Пейре.
– И я нет, – отозвался Риго Лагет. – Я верую в Единого Доброго Господа, в спасение души, в наказание виновных, в обетование небесного блаженства для верных. Я веду праведную жизнь, как и все мои собратья, я не оскверняю рук моих ни чужой кровью, ни прикосновением к женщине. Я чист и не найдется ни одного человека, который видел бы меня запятнанным, ибо ни единого часа жизни моей я не провел в уединении без свидетелей.
Брат Пейре проговорил хмуро:
– Показной набожностью, сладкими обещаниями, постным видом и ловкими речами подобные тебе и улавливают доверчивые души! Не ты ли вымогал имущество у одной вдовы в Альби? Не ты ли настойчиво завлекал ее в общину, пытаясь запугать?
– Я пекся о сестре, – отвечал Лагет. – Какое тебе дело, поп, до сестры моей?
– Не ты ли совращал людей в ересь, разбивая семьи и уводя мужа от жены, как было проделано с семьей Бростайона?
– Разве не сказано у апостола: "Добро человеку жены не касатися"? – тут же ответил Лагет.
– Не властью ли врага человеческого заколдовал ты хлеб, когда раздавал его на трапезе в доме Коньоста?
– Во время последней вечери знал Иисус, что среди сотрапезников Его – предатель, и опустивший с Ним руку в блюдо предаст Его. Разве не говорил Он ученикам Своим: "Ядущий со Мною хлеб поднял на Меня пяту свою"? Наша братская трапеза создана по примеру апостольской, ибо мы отвергаем ваши пышные языческие богослужения.
– Довольно! – молвил Пейре. – Риго Лагет обвиняется в открытом исповедании еретического учения, в проповедании его, в совращении католиков, в отправлении нечестивых обрядов и в гласном союзе с дьяволом.
Лагет выслушал это не моргнув глазом и проговорил только:
– Да смилуется Господь над Тулузой, если она отдана во власть злобно лающих псов, а праведные изгнаны!
Это вызвало шум среди зрителей. Многие вскочили с мест и ринулись вперед, чтобы немедленно освободить арестованных. Стража преградила им дорогу, выставив копья и мало-помалу оттеснила взволнованных именитых граждан из дома инквизиции. На улице, запруженной народом от дома инквизиции до самого храма Богоматери Белоцерковной, они присоединились к толпе и немало подогрели ее рассказом о случившемся.
Иоанна осудили уже при пустом зале. Выслушав смертный приговор, оба "совершенных" обнялись и обменялись долгим поцелуем. Глядя на этих лобызающихся мужчин, одного как бы сияющего, другого завшивленного, в расчесанных язвах, Каталан вдруг ощутил дурноту.