Таксист не двигался с места, а просто сидел, то открывая, то закрывая рот.
— А надумаешь к ментам — вспомни о детках, — улыбаясь, добавил Бандура. — У тебя их двое, кажись?
— О-один, — тихо сказал таксист. — И жена беременная…
— Ну, считай, двое, — Андрей хлопнул таксиста по плечу, — давай, уваливай, Мальдини, мне работать надо.
— А до-документы, — промямлил Мальдини.
— У меня побудут, — отрезал Андрей. — Будешь умницей, вышлю по почте… — Пошел вон! — внезапно заорал Бандура.
Таксист, шатаясь, словно пьяный, перебрался в свой «Москвич». Завел двигатель и был таков.
Едва такси скрылось за поворотом, Бандура придал бесчувственным телам патрульных более естественные положения, водрузил обоим на головы форменные милицейские фуражки, проверил пульс. Оба были живы, хотя и пребывали в глубокой отключке.
— Вот и посидите тут, — попросил Андрей.
Вырвал разъемы радиостанции, вытащил ключи из замка зажигания, спрятал себе в карман. Прошел полубегом сотню метров. В дворике особняка Бонифацкого было тихо. Дом, похоже что спал. Андрей легко перескочил забор и подкрался под самые окна виллы.
* * *
Мила Кларчук тихо застонала, медленно приходя в сознание. Пошевелилась. Каждое движение вызывало боль. Она попробовала повести руками, но не тут-то было — руки оказались крепко связаны за спиной.
По мере того, как разум женщины возвращал контроль над телом, тело принялось сигнализировать о многочисленных полученных недавно повреждениях. Болели содранные в кровь колени, ныли ссадины и синяки на груди, животе и ягодицах. Пожалуй, проще было сказать, что не болело.
«Господи, где я?!»
Мила попыталась повернуть голову. Боль иглой проткнула затылок и взорвалась под черепом. Мила вскрикнула, крепко зажмурившись. Пролежала несколько минут, борясь с охватившей тело слабостью.
«Господи, где я?!»
Неподалеку размеренно гудел аппарат, похожий на газовый котел. Время от времени к гудению котла подключалось жужжание какого-то электрического механизма. Мила подумала, что звуки имеют отношение к системе отопления, и надо сказать, что была близка к истине.
Помещение освещалось слабым искусственным светом, идущим откуда-то сверху. Воздух в комнате был теплым и достаточно свежим. Но женщину продолжал трясти озноб. Она была полностью разбита и лежала ничком на чем-то, напоминающем старый кожаный диван.
«Я в подвале, — наконец припомнила Мила. — О, Господи, я в подвале особняка Бонифацкого».
Мысли двинулись в голове, как освободившаяся от ледяных оков река. Льдины запрыгивали одна на другую, корежились и с треском тыкались в берега. Поначалу ей удавалось выуживать из хаоса лишь отдельные картинки, пока, наконец, события ужасного для нее утра не сложились в единую цепочку. Как только это произошло, Мила вспомнила все и горько заплакала.