Голова была ясной, а тело — легким. Встав под лунный свет, я потянулась, долго и сладко. И волчица во мне потянулась, напружинив задние лапы. Сейчас мы были с ней наедине. И нам с ней было хорошо наедине тревожной и полнолунной ночью. Волчица не всегда удостаивает меня общением, хотя никогда не отказывает в помощи.
В каждом человеке живет зверь. Это его животное начало. Это самое нормально-здоровое, что есть в нем, и искренне-настоящее, не отягощенное вывертами ума.
«Когито, эрго сум», — сказано в прошлом одной умной головушкой. «Мыслю, значит, существую». Как однобоко!
Ненадолго закрыла глаза, сосредоточилась на своем внутреннем состоянии — месте обитания волчицы и, стихнув мыслями, попросила понятной символики. На секунду, не больше, в сознании возникла картина — невысокая трава, звериная морда — прищуренные в своеобразной улыбке янтарные глаза, настороженные уши, черный, влажно блестящий нос.
Дрогнула плечами от холода, веявшего из открытой форточки, и потянулась еще, прогнувшись, вскинув вверх руки, покрытая ровным, не видимым глазу лунным загаром.
Здоровы мы с волчицей. Молоды и здоровы.
Тоненько звякнул телефонный звонок, возвращая меня с небес на землю. Всегда так — хорошенького понемногу. Кто бы это мог быть — в пятом часу утра?
Дождалась второго звоночка и решительно взялась за трубку. Длинный, непрерывный гудок, хоть номер набирай. Что же мне, послышалось? Проверяют — дома ли? Ладно, будем считать — ошиблись номером.
Набираю. И там трубку берут на втором гудке.
— Константин, бедолага, ты что, так еще и не ложился?
— Уснешь тут!
— Какой усталый у него смешок!
— А мне-то казалось, публика была при последнем издыхании.
— Они и передохли все. Кто как. В основном друг на друге. Ну, Танька, такие упражнения не часто увидишь. Способный тут народ собрался!
— Понятно, дружище, — смеюсь я ему в ухо, тепло, по-сонному. — Ты, никак, перевозбудился, вот и не спится!
— Угадала! — соглашается Костя. — Чего звонишь-то, тоже бессонница?
— Луна сегодня полная. А у меня в полнолуние суставы ломит, растяжка нужна.
— Тянешься, значит?
— Потягиваюсь. Как там себя хозяин чувствует?
— После твоей обработки вешаться собрался. На ремне от штанов. Вынул я его да этим же ремешком немного поучил, как жизнь-то любить. Проняло, должно быть, — спит. Вот, сидел над ним полночи, караулил от его же дурости.
Бедный Костя! А не зря Шубарова беспокоилась. Материнское сердце — вещее.
— Расслабься. Вешаться он больше не будет. Проспится — начнет звонить. Ты ему не мешай, пусть звонит, это хорошо.
— Темные дела, Тань.