Настроив все нужные приборчики, я надела наушники и сразу же услышала голос Гольстера. Ничего себе, вот это удача! Мало того, что сейчас, днем, в рабочее время, которое для каждого нормального бизнесмена является чуть ли не святым, он прохлаждается дома. Вячеслав Павлович еще и разглагольствовал вслух на отвлеченные темы. Я бы даже сказала, что он просто нес какую-то околесицу.
Прислушавшись к его болтовне повнимательнее, я пришла к выводу: Гольстер пьян. Не в стельку, конечно, но пьян.
Тем временем безутешный отец, только что похоронивший любимую дочь, от рассуждений по поводу творящихся в стране безобразий перешел к другой теме. Он принялся орать на свою мать, причем из его уст вылетали отнюдь не самые приличные слова. Я не могла поверить в то, что слышу все это собственными ушами. С виду приличный, интеллигентный человек, а произносит такое… Впрочем, теперь мне стало понятно, что он вполне мог быть заказчиком моего устранения.
— Перестань все время реветь… как тебе не стыдно. Я вас всех ненавижу. И сноху твою… ненавижу, и внученьку твою любимую ненавижу! — Гольстер орал, как ненормальный.
Он, что называется, рвал и метал, изводил свою и без того страдающую мать криком и бранными словами. Я даже испугалась, что разъяренный бизнесмен сейчас просто набросится на несчастную женщину с кулаками. Ждать худшего я не собиралась. Решила: если не откроет дверь, найду другие средства для его усмирения.
Бегом поднимаясь по лестнице, я пыталась сообразить, про какую внученьку говорил, а вернее, орал Гольстер. Его мать — бабушка Инны. Получается, он ненавидит собственную дочь… Какой-то абсурд. Может быть, речь идет о другой внучке? Надо было проверить родственные связи семейства Гольстер, но теперь уже поздновато жалеть, что я этого не сделала.
Звонок в дверь вызвал, по-моему, замешательство в квартире. Голос Гольстера, который доносился даже через железную преграду, смолк. Я снова воспользовалась солнцезащитными очками, надеясь, что, посмотрев в «глазок», Вячеслав Павлович меня не узнает. Так и произошло. Он открыл дверь таинственной незнакомке, а на самом деле перед ним оказалась Татьяна Иванова, до боли ему знакомая.
Гольстер попытался сделать вид, что ужасно рад меня видеть, чему я чрезвычайно удивилась. Но его первоначальную недовольную гримасу не смогла бы смягчить ни одна улыбка. Как он ни растягивал старательно губы, все равно выходила сплошная ненависть. Войдя в комнату, я физически ощутила, что это чувство разлито по всему дому Гольстера и оно касается не только лично меня. Мне показалось, что человек, стоящий передо мной с гордо поднятой головой, ненавидит весь мир, и излечиться от этой страшной болезни он уже не сможет. Поставив такой неутешительный диагноз, я приступила к делу, ради которого, собственно, сюда и пожаловала.