* * *
Серафим не любил воспоминаний об афганской войне, стараясь никогда не говорить и не рассказывать о пережитых им тяжёлых, порой даже страшных и опасных, военных буднях. Однако он не мог приказать своему мозгу запретить эти воспоминания, а если, как сейчас говорят, по чесноку, то они были ему, как ни странно, необходимы.
Нет-нет, да приснится ему какой-нибудь страшный эпизод из афганской войны, в котором, как ему казалось теперь, через несколько лет, он обязан был поступить по-другому. Этот постоянный анализ минувшего помогал ему развивать мышление. В такие моменты Серафим напоминал шахматиста, который в уме прокручивает все возможные и невозможные ходы, чтобы, во-первых, прийти к наилучшему решению, во-вторых, научиться никогда не допускать подобных ошибок в будущем…
* * *
И чаще всего в его воспоминаниях являлись глаза того самого десятилетнего афганского пацана, которого он пожалел и отпустил восвояси, и который, вместо благодарности, хотел убить его. До самой последней секунды своей жизни глаза этого пацанёнка горели ненавистью. Афганский паренёк ненавидел Серафима не за то, что умирал от его пули, а за то, что его душе не удастся попасть в рай. И все потому, что его автоматная очередь так и не смогла отправить на тот свет не только ни одного неверного «шурави», именно так называли афганцы русских солдат, но и не уничтожила самого «Пса-Призрака». Если бы ему это удалось, то его многочисленные сестры и братья, получив награду, стали бы лучше жить, а его отец стал бы гордиться своим сыном за то, что ему удалось уже попасть в рай.
С самого раннего детства ему внушали, что нужно убить неверного, чтобы безоговорочно попасть в рай.
Но он не смог убить не потому, что не захотел или рука дрогнула, а потому, что Серафим успел среагировать на его первую очередь. Нет, Серафим стрелял не в паренька: ему и в голову не могло прийти, что неожиданная, коварная очередь выпущена тем самым пацанёнком, которого он пожалел и отпустил с миром. Серафим среагировал на звук передёргивающегося автомата: он вскинул свой автомат и выстрелил инстинктивно, но его очередь срезала неблагодарного мальчугана.
Да, успей паренёк выпустить вторую, более прицельную очередь, она могла бы оборвать жизнь не одного солдата из его спецгруппы, и всё же, склонившись над телом маленького солдата, Серафим ощутил к нему такую жалость, что на его глазах появились совсем непрошеные слезы.
— Оставь, командир, ты никак не виноват в смерти этого паренька, — услышал он за спиной тихий голос своего помощника и друга — младшего сержанта Дато Колондадзе.