Таков был его план, простой, недейственный. Роберт любил все делать просто и эффективно. Но все оставалось странно иллюзорным.
Он пока еще не взял даже первый барьер – ему не давали аудиенции с королем. С поистине раздражающей вежливостью его и Мэтью разместили в двух маленьких комнатках, где Роберт дожидался монаршей милости. О, возле их дверей стояла очень корректная стража, и никто ни разу не сказал слово «арест», но это была лишь маленькая вежливая формальность, и все это понимали.
Так что приходилось ждать.
Тянулись дни за днями, Роберт ждал аудиенции, которая не была для него первостепенной необходимостью, и хмуро думал, что так можно свести человека с ума. Видит Бог, с каждым новым днем бездействия он все больше чувствовал, что готов сбежать отсюда.
Бездействие – жестокое наказание для человека, привыкшего к деятельности. Слишком много времени остается на то, чтобы думать. Роберт размышлял о том, как попал в такой переплет, но, сколько ни пытался рассортировать дела в подобие порядка, приходил к одному вы воду: он должен был остановить это мучение еще до того, как оно началось. Он должен был не дать Роджеру запустить свои когти в душу Имоджин.
Если бы он это сделал, то, возможно, не оказался бы сейчас в ловушке.
Надо было протыкать мечом каждого посланника, сжигать их пергаменты, а пепел развеивать по ветру. Согласен, не очень дружелюбно, но по крайней мере Имоджин не коснулась бы душевная болезнь, которая сейчас ее разъедает.
Или он мог бы увезти Имоджин с этого туманного острова и найти мирное место где-нибудь на юге Франции, подальше от ее братца.
От отвращения к себе Роберт скрипнул зубами. Все «должен» и «мог» сводились к одному тошнотворному заключению: он должен был сделать все, что в его силах, чтобы спасти ее от мира ночных кошмаров, а единственный способ, каким он мог бы это сделать, – заставить ее рассказать, что, черт возьми, происходит между ней и братом. После этого он сумел бы немедленно положить этому конец, и если понадобится, кровью.
Странно, что издалека все виделось очень простым и ясным. Но кое-что его тогда остановило.
Не безымянное кое-что, а гордость. Его собственная дурацкая гордость не дала сделать то, что требовалось. Что, как не гордость, заставляло его ждать, когда она сама к нему придет? Это гордость хотела, чтобы Имоджин призналась ему в любви.
А сейчас вся гордость ушла, сгорела, ее сменил стыд. Какое значение имела гордость перед лицом любви?
Он не говорил ей о любви, когда она могла его слышать.
Вот еще одна вещь, которую он должен был сделать. Подойти к ней и сказать, что любит. Обнять ее, прижать к себе и никогда не выпускать. Черт, почему он далеко от нее, когда так многое нужно сказать! Это грызло его.