Вивьен искренне сочувствовала Уиллу; она знала, что значит жить на скромные средства, и прекрасно понимала, каким смешным поступком это выглядело в глазах окружающих.
– Этот случай обеспокоил вас?
– Вы имеете в виду был ли я сердит? Разумеется. – Герцог удивленно посмотрел на нее. – Не на то, конечно, что моя жена проявляла заботу о других и доставляла им удовольствие, а потому, что она совершала все эти неразумные поступки... спонтанно, не посоветовавшись со мной. – Уилл быстро провел ладонью по лицу. – Одно дело, если жена знатного человека помогает нуждающимся одеждой, посещает больных и бедняков, наполняет их кастрюли супом, и совсем другое – если она собирается спасти всех нищих и обездоленных на этой планете. Элизабет искренне верила, что ей одной по силам совершить это.
Чайка несколько раз клюнула песок, затем взлетела над водой и устремилась к югу.
– Как она умерла? – Вивьен наконец нашла в себе смелость задать этот вопрос.
На мгновение герцог заколебался, затем глубоко вдохнул свежий воздух.
– В самые мрачные времена случались моменты, когда она была совсем не в себе, – признался он. – В такие периоды она словно... заболевала, становясь испуганной, беспокойной, исполненной отчаяния; она плакала, а когда у нее не оставалось больше слез, сердилась и начинала скандалить. Если она считала, что я говорю или делаю что-то неподобающее и неразумное, то в меня летели книги, подсвечники, чайные чашки – все, что только оказывалось у нее под рукой. При этом она употребляла совершенно неподходящие для леди слова и с особым подозрением относилась к слугам, которые подолгу служили у меня. Мои люди искренне боялись приблизиться к ней, когда она бывала в таком «настроении», как они это называли. Хотя доктор говорил, что такое состояние обычно для леди в период естественных женских недомоганий, но, по-моему, это было... несколько чересчур. Иногда Элизабет много месяцев подряд жила в состоянии небывалого подъема, а затем так резко впадала в депрессию, что неделями не вставала с постели. – Уилл бросил на песок связанные вместе травинки. – Я не знал, что делать, как вести себя с ней, и постепенно физически и эмоционально отдалился от нее, что оказалось началом конца.
Вивьен наблюдала, как ветер подхватил завязанные травинки и понес их по песку к кромке пляжа. Она не пошевелилась и не произнесла ни слова; ей было ужасно трудно не провести рукой по его щеке, не притянуть его к себе.
– За ночь до ее смерти мы крупно поспорили, – продолжал герцог. – Элизабет пришла к заключению, что я больше не забочусь о ней, и как я ни пытался переубедить ее, она ничего не хотела слушать. К этому моменту она уже две недели не вставала с постели. Ее сестра приехала к нам на несколько дней и тоже стала попрекать меня тем, что я уделяю мало внимания жене. Полагаю, это отрицательно повлияло на Элизабет, пробудив в ее мозгу какие-то странные идеи. К тому моменту я чувствовал себя крайне беспомощным и отказался разговаривать с ними обеими. Сестра Элизабет уехала от нас в субботу, а на следующее утро, в прекрасное теплое солнечное воскресенье, тело моей жены нашли в ближайшем озере. В результате ее родственники обвинили меня в убийстве. Я не попал в тюрьму только благодаря своим влиятельным друзьям, которые дали показания в мою защиту. Скорее всего, находясь в состоянии полного отчаяния, с которым она не могла справиться, Элизабет утопилась. В общественном же сознании подозрение, что она умерла насильственной смертью, все еще существует, и так будет всегда. По мнению соседей, я совершил величайший грех, который они никогда не простят мне...