Вперед и выше голову. Одна из мам, крашеная брюнетка лет под сорок, распаковывала большой трехъярусный торт; другая, огненно-рыжая, подсчитывала высыпанную на стол мелочь. Мишель опустила свою коробку на стол и лучезарно улыбнулась:
– Доброе утро! Помните меня? Мишель Руссо.
Обе дамы молча кивнули, даже не соизволив назваться. Чувствуя исходящую от них опасливую неприязнь, Мишель понимала, что лучше всего было бы закрыть рот и напустить на себя вид оскорбленной невинности, но ради детей решила во что бы то ни стало пробить брешь в невидимой, но почти осязаемой стене неприятия.
– А я коврижки принесла! – с наигранной беззаботностью пропела она, улыбнувшись брюнетке, которая столбом застыла над тортом и молча таращилась на нее. – Фирменные шоколадные коврижки миссис Руссо. Рецепт свекрови. Клянусь, вы ничего вкуснее не пробовали!
В ответ – гробовая тишина. Опустив глаза, Мишель заметила на столе крошки и принялась собирать их ребром ладони в кучку. Несколько крошек прилипли к клеенке, и она соскребла их ногтем.
– Четыре листа испекла, – упрямо продолжала она, в ужасе от собственного напора. – Сорок восемь коврижек, представляете? И орехи сама чистила. С дроблеными из магазина не тот вкус, правда?
Нулевой эффект. Мамаши продолжали пялиться на нее как на инопланетянку, без толку разевающую перед ними рот.
«Заткнись! Заткнись и убирайся восвояси!» – приказала себе Мишель, но ей вдруг стало до скрежета зубовного необходимо достучаться до сердец безмолвствующих мамаш. Если получится – все в ее жизни наладится. Если нет…
В этот момент в буфет вошла еще одна женщина, чей взгляд, хвала небесам, светился дружелюбием.
– Странно… – задумчиво склонив голову, протянула она. – Откуда мне знакомо ваше лицо?
– Из газет! – У рыжей враз прорезался голос. Мишель ничего не оставалось, как только развернуться и выйти. Выкладывать коврижки из коробки она не стала. Очень медленно, чтобы никто из возможных зрителей не заподозрил ее в бегстве, Мишель прошла через школьный двор и села в машину. Не позволив себе хотя бы скосить глаза на окна школы, она повернула ключ зажигания.
– Тебе пришлось несладко, – громко произнесла она. – И все-таки ты выстояла. Молодец!
На то, чтобы поверить собственным словам, сил у нее уже не осталось.
– Ой, какой это был ужас, Фрэнк! – бросившись наконец в объятия мужа, простонала Мишель. – Теперь понятно, почему детям так плохо. Даже мне, взрослому человеку, и то было… – Она запнулась. Какими словами выразить обуревавшие ее чувства? Ей было больно, обидно, даже стыдно, как ни противно в этом признаваться.