– Поторопись, Пен. Через час отъезжаем.
Пен подняла взгляд. В дверном проеме стоял Джулиан. «Да, такой, каким я только что его представляла: чертовски привлекательный, немного суровый...»
– Кэтрин оставила мою дверь открытой? – спросила она.
– Да, дверь была открыта.
– Закрой ее, пожалуйста, Джулиан... и уходи. Извини, но я что-то сегодня не в духе.
– Что случилось, Пен? – нахмурился он.
– Сама не знаю, Джулиан. Пойду, пожалуй, прогуляюсь минут пятнадцать, может, пройдет. – Она нервно швырнула в саквояж какое-то платье, которое в этот момент держала в руках. – Скажи лучше, когда мы увидим Клео?
Джулиан прислонился к дверной раме, преградив ей дорогу. Он стоял, не входя и не выходя.
– К полудню, я думаю, уже будем в Кроссингтоне, – произнес он. – А к миссис Кенуорти зайдем завтра, если не возражаешь.
– У меня нет других вариантов. Я не должна трусить, когда дело касается Клео. – Пен поднялась. – Черт побери, что они так долго не несут мой саквояж? Пойду сама за ним, а то этих слуг только за смертью посылать.
«Я не должна трусить, когда дело касается Клео».
Эти собственные слова Пен звучали в ее ушах, когда она, чтобы немного успокоить нервы, прогуливалась по небольшому огородику на задворках гостиницы. С каждой новой милей, приближавшей ее к Клео, картины прошлого – прошлого, которое ей ужасно не хотелось вспоминать, вставали перед ней все ярче. И с каждой новой милей Пен все сильнее испытывала унизительное чувство вины.
Как же все-таки наивна она была тогда! Не один раз ей приходилось бывать в том уединенном сельском домике в Уилтшире, полном чернокожих слуг, но ни разу она не задумывалась над тем, что эти люди, живя теперь в Англии, остаются, по сути дела, такими же рабами, какими они были на Ямайке. Пен не догадывалась, что граф Глазбери в этом уединенном имении воссоздал тот же мирок, в котором он был царем и богом. Ни один слуга-англичанин не позволил бы издеваться над собой так, как издевался граф над чернокожими.
Впрочем, могла ли Пен с самого начала раскусить мужа? Сперва его придирки были не такими уж строгими. Лишь постепенно он все более и более входил во вкус. Граф мог, например, упрекнуть ее в том, что она оделась к ужину с недостаточным вкусом. Он приказывал ей переменить платье. Пен переодевалась в какое-нибудь другое – муж придирался и к этому. И так порой по несколько раз. «Ты же графиня! – кричал Энтони. – Неужели у тебя совсем нет вкуса?»
Граф придирался ко всему, ругал ее за мельчайшие оплошности, пока Пен, вконец издерганная и забитая, не начала избегать присутствия мужа и вздрагивать каждый раз, заслышав его шаги. Граф не давал жене общаться с родней и друзьями, говорил про них чудовищные вещи, а стоило Пен сказать хотя бы слово в их защиту, впадал в ярость. К тому же время шло, а Пен упорно не беременела. Граф начал попрекать ее еще и за это.