Он покачал головой, слегка. Его подбородок почти не шевельнулся, губы тоже, когда он произнес:
– Нет.
– Все меняется, – прошептала Люси, и сейчас она говорила уже не о Гермионе. Но это не имело значения. Ей совсем не хотелось думать. Об этом. О будущем. – Все меняется, – снова прошептала она, – и я не могу этому помешать.
Каким-то образом его лицо оказалось почти рядом с ее лицом, и он повторил:
– Нет.
– Это выше моих сил.
Люси не могла не смотреть на него, не могла заставить себя отвести взгляд и продолжала шептать: «Это выше моих сил», – а расстояние между их лицами неуклонно сокращалось.
И вдруг его губы... прикоснулись к ее губам.
Это был поцелуй.
Ее поцеловали.
Ее. Люси. Впервые. Впервые в жизни она оказалась центром мироздания. И в этом была жизнь. И это происходило с ней.
Поцелуй был замечательным, потому что он расширял и преобразовывал мир. И все же он оставался коротким поцелуем – мягким, легким, как будто ветерок коснулся губ. Но все ее тело ожило и одновременно замерло, словно испугавшись, что одно неправильное движение все разрушит.
А ей не хотелось ничего разрушать. Да поможет ей Господь – ей хотелось, чтобы все это было. Ей хотелось, чтобы это мгновение длилось и память о нем оставалась, ей хотелось...
Ей просто хотелось.
Всего. Всего, что можно получить.
Всего, что можно почувствовать.
Он обнял ее, и она со вздохом приникла к нему, прижалась всем телом. «Вот оно, – отстраненно подумала она. – Оно прекрасно, как музыка. Как симфония».
Это был трепет. Даже больше, чем трепет.
Его губы стали настойчивее, и она приоткрыла рот навстречу его губам. Поцелуй о многом говорил ей, взывал к ее душе. Руки мистера Бриджертона сжимали ее крепче, еще крепче. Неожиданно ее собственные руки обвились вокруг его шеи и сомкнулись там, где его волосы ниспадали на воротник.
До поцелуя Люси не собиралась прикасаться к нему, даже не думала об этом. Но откуда-то ее руки знали, как обнимать его и как прижимать. Она слегка откинулась назад, и обоих охватил жар.
А поцелуй продолжался... и продолжался.
Она ощущала его всем телом, с головы до ног. Казалось, этот поцелуй везде, он пронизал ее всю, до глубины души.
– Люси, – прошептал мистер Бриджертон, оторвавшись от ее рта и проведя губами по ее щеке к уху. – Боже мой, Люси.
Люси не хотелось говорить, делать что-либо, что могло нарушить очарование момента. Она не знала, как к нему обращаться, не могла называть просто Грегори, а «мистер Бриджертон» уже звучало неправильно.
Отныне он стал значить гораздо больше. Для нее.
Итак, она была права. Все меняется. Меняются и ее чувства. Она чувствует себя...