Грэм набрал в грудь дымный воздух, заслонил лицо локтем и заковылял через горящую лестничную площадку, сожалея, что не может бежать. Его спину и руки опалило огнем, и к тому моменту, когда он оказался в спальне, его рубашка горела. Он сорвал ее с себя и отбросил в сторону, радуясь, что его толстые рейтузы не успели загореться.
– Грэм, твои волосы! – Джоанна сдернула свою вуаль и принялась хлопать ею по голове Грэма.
Раздался треск ломающегося дерева, за которым последовал грохот, когда в дальней части спальни обрушилась вначале одна, затем вторая потолочные балки. В воздух взлетел сноп раскаленных искр, жаля голые плечи Грэма.
– Нужно выбираться отсюда! – Лихорадочно оглядевшись он увидел у стены узкую кровать, не тронутую пламенем. Доковыляв до нее, он сдернул матрас и просунул его через дверной проем на лестничную площадку. – Пойдемте! У нас мало времени.
– Томас не может идти! – воскликнула Джоанна. – И Ада тоже.
– Я смогу, – отозвалась Ада слабым голосом, поднимаясь на ноги. Она выглядела невероятно юной и хрупкой, но очень решительной.
– Джоанна, помоги Аде, – велел Грэм, заворачивая безжизненное тело Томаса в одеяло. – Я позабочусь о Томасе.
– Оставьте меня, – простонал Томас. Лицо его почернело и было покрыто волдырями, волосы сгорели.
– Не могу, дружище. – Взвалив Томаса на плечо, Грэм пропустил вперед Джоанну и Аду и двинулся вслед за ними по матрасу, проложенному через лестничную площадку, и вниз по ступенькам. Сзади раздался оглушительный грохот от рушащихся перекрытий. Крыша обвалилась.
Добравшись до последнего пролета лестницы, они услышали голоса. Передняя дверь была распахнута настежь, и несколько мужчин, живших по соседству, заливали огонь ведрами с водой.
Мужчины помогли им выбраться наружу, где они повалились на щербатую каменную мостовую, хватая ртом свежий воздух. Томас лежал неподвижно, как покойник, только хриплое дыхание, приподнимавшее и опускавшее его грудь, указывало, что он еще жив.
Мимо пробегали мужчины с ведрами воды, перекрикиваясь друг с другом. Среди шума и суеты, царивших вокруг, Грэм притянул Джоанну в свои объятия, дрожа от прилива эмоций, сжимавших его горло.
– Я так боялся за тебя, – прошептал он в ее волосы – О Боже, я…
«Я люблю тебя, – трепетало на кончике его языка. – Так сильно, что даже страшно».
Но он знал, что не должен произносить вслух того, чего не вправе чувствовать. Ему нечего предложить Джоанне, нечего обещать. Признаться ей в своих чувствах в данных обстоятельствах значило бы уступить собственному эгоизму и, в конечном счете, сделать несчастными их обоих.