Элизабет вздрогнула и послушно застыла. И тут он вдруг заметил, какие у нее пустые глаза. У Джеймса опустились руки. Она была точно такой же, как в тот день, когда он увидел ее впервые, – ни гнева, ни обиды... ничего.
– Милая, поверь, я нисколько не сержусь на тебя... да что там, я готов удушить себя голыми руками за ту боль, что причинил тебе. Ты тут ни при чем, поверь. Все дело во мне. Когда ты ласкала меня, это было...
– Мне нужно домой, – перебила Элизабет, – нужно. Сейчас!
– Сейчас, Бет, подожди. – Руки его тряслись от желания прижать ее к себе, утешить, как обиженного ребенка. «Она должна выслушать меня», – подумал Джеймс.
– Нет. Я и так потеряла весь день. И теперь не намерена ждать ни единой минуты.
– Но я хочу извиниться! – Да что с ней такое, черт возьми?! Насколько он знал женщин, все они обожали, когда мужчины униженно посыпали себе голову пеплом. Мэгги была прямо-таки помешана на этом. – И ты называешь это «терять время»?
– Мужу нет нужды извиняться! – с горечью возразила она. – Да и к чему? Ведь он глава семьи, так?
Стало быть, на все Божья и его воля! А теперь мне надо домой, готовить ужин. – И Элизабет торопливо зашагала вперед, оставив совершенно ошеломленного Джеймса растерянно смотреть ей вслед.
В этот вечер Элизабет поднялась к себе раньше обычного, едва управившись с посудой. Она не солгала Джеймсу, сказав, что смертельно устала.
И сейчас Элизабет мечтала только об одном: забыться сном. Она едва не сошла с ума, весь день ломая себе голову, пытаясь понять, что же произошло. Имя. Имя, которое выкрикнул Джеймс...
Мэгги.
Когда оно сорвалось с его губ, он все еще был внутри ее. И прозвучавшая в его крике боль сказала ей больше, чем любые слова.
Ей следует быть очень осторожной, чтобы это не повторилось. А все из-за того, что она коснулась его, и не важно, что по неведению. Происшедшее затем Элизабет могла и понять, и простить, она ведь и сама немало выстрадала.
Да, хороший урок для нее, Элизабет никогда его не забудет.
В эту ночь Джеймс даже не пытался прикоснуться к ней. На сердце у него было тяжело. К тому же его ласки сейчас наверняка будут ей просто противны. Весь вечер его терзали угрызения совести. «Как же я виноват перед ней!» – с горечью думал Джеймс.
Украдкой покосившись на лежавшую в постели Элизабет, он вдруг поразился ее молодости. Семнадцать! Ей всего лишь семнадцать! Она всегда казалась такой разумной, что он почему-то забыл об этом. А она ведь совсем ребенок, несмотря на весь тот ужас, который ей пришлось пережить. Сам-то он старше ее почти на десять лет!