– Не бывший. Он просто друг. С чего это ты так завелась?
– Пусть так, – кивнула жена, – но он полный дилетант. Кроме того, ты сам сказал, что давно его не видел. Возможно, твой Кот очень изменился и не в лучшую сторону. Время меняет людей. Ты ведь понимаешь, о чем я?
– Он не изменился, все такой же. Это я изменился, – грустно сказал Димон и помрачнел.
Не мог же он в самом деле признаться жене, что когда-то предал друзей и теперь его гложет совесть. Так гложет, что только Костян может вылечить его, уврачевать эти раны, избавить от душевной боли.
Маша, как обычно в минуты волнения, порывисто вскочила и стала расхаживать по кабинету, заложив руки за спину. Как заключенный на прогулке в тюремном дворике.
– Значит, у него ни опыта, ни знаний... Хорошо. Надеюсь, у этого Кости есть достаточно денег, чтобы войти в бизнес?
– Ну, если тебя интересует именно это, я отвечу. У него нет ничего. Ни копейки, ни гроша за душой.
– Очень мило, – Маша поправила прядь волос, упавшую на глаза. Видимо, эти слова она и рассчитывала услышать: нет ни копейки. – Если ты станешь превращать свой бизнес в синекуру, кормушку для друзей юности, то скоро сам по миру пойдешь. Но никто такому дураку не подаст.
– Говори тише, ты детей разбудишь.
Димон прикурил новую сигарету. Черт дернул Машу проснуться, завернуть сюда и увидеть на его столе старую карточку. Он открыл верхний ящик стола, убрал туда фотографию и сверху прикрыл ее газетой.
– У меня душа кричит, а говорю я тихо, – Маша потуже затянула поясок халата. – И позволь мне узнать, какую долю в своем деле ты собираешься подарить этому приятелю? Два процента? Три? Или больше?
– У меня не акционерное общество открытого типа, – Димон взял со стола старую бейсболку и помахал ей в воздухе. – Нет ни акций, ни облигаций, ни других ценных бумаг. Нет собрания пайщиков. Моя фирма – это я. Вот через эту кепку я ежедневно процеживаю тонны левого бензина, которым торгуют на АЗС от Москвы до Урюпинска. И получаю в сухом остатке наволочки, набитые черным налом. Грязные деньги я отмываю. И плачу прачечной от пяти до пятнадцати процентов с отмытых денег. В зависимости от ее величины. Остальное сливается в мой карман.
– И что? – Маша встала посередине комнаты, уперев руки в бока. Свет торшера падал сзади на ее светлые волосы, которые сейчас казались рыжими. А сама Машка напоминала дикую кошку. – Что ты хочешь сказать?
– Все мы вместе взятые, ты, дети и я, никогда не пропьем и не проедим эти деньги. Поэтому Кот получит ровно половину бизнеса, то есть половину моих доходов. Я давно хотел сказать тебе это, но все не складывалось. Повода не было. И я не был уверен, что Кот вернется. Но он возвращается.