Армахог рассказал о неожиданном появлении Шэдцаля, и сидевшие за столом заметно оживились. Пресветлый объявил небольшой перерыв, и все задвигали креслами, выбираясь из их мягкого плена. Сам Талигхилл с удовольствием поднялся и прошелся по залу, разминая затекшие ноги. Он приблизился к старэгху и вопросительно посмотрел на него.
– Не знаю, – развел руками тот. – Не знаю, Пресветлый, сам мучаюсь в догадках
– Когда их приведут?
– Как только помоются и переоденутся. И как только будут в состоянии говорить. Насколько я понимаю, весь путь сюда они проделали пешком.
– Из самого Хуминдара? – поразился Талигхилл.
– Hе знаю, они не говорили об этом. Просто... по ним; не скажешь, что последние несколько дней они ели и спали. Пресветлый кивнул и снова заходил по залу, как дикий зверь в клетке. Сколь бы ни была просторна эта клетка, он все равно будет ходить из угла в угол, словно отыскивая выход, словно не веря собственным глазам, свидетельствующим: выхода нет.
Войска, которое имелось сейчас у них в наличии, недостаточно. А когда – и если – удастся собрать дополнительное, может быть уже слишком поздно. Наиболее выгодное во всех отношениях место для битвы – ущелье Крина. В нем враг окажется зажат, задержится, пообтреплется. Но это сражение не будет решающим для всего хода войны. Для других же боев может попросту не хватить солдат. И что делать – Талигхилл не знал.
Раскрылись двери, в зал вошел один из людей Армахога и сообщил старэгху, что Шэддаль со спутниками готовы ответить на все вопросы.
– Пускай войдут, – велел Пресветлый, усаживаясь на свое место.
Бывший сотник элитной гвардии Руалнира и два гвардейца – все, что от нее осталось, – вошли и замерли на пороге.
– Вы можете совершенно свободно говорить все, что сочтете нужным, – сказал Талигхилл. – На этом заседании нет лишних ушей.
– Пресветлый, мне сказали, что вы уже знаете о том, что произошло в Хуминдаре, – хриплым голосом вымолвил Шэддаль.
– Только в общих чертах. Расскажите подробнее.
– Сперва я должен показать вам то, что мы принесли с собой.
Только сейчас Армахог заметил, что Шэддаль прижимает к своей впалой груди котомку. Она распространяла резкое зловоние, и кое-кто из сидящих уже уткнулся носом в надушенный платок. Старэгх презрительно хмыкнул, хотя, наверное, не имел права судить этих людей. Все-таки они не знают, что такое война, они с самого рождения жили в домах знатных вельмож и справляли нужду в туалетах, где пахло розами или нарциссами.
Шэддаль держал в руках котомку, и на лице бывшего сотника читалось такое нечеловеческое страдание, что впору было подумать: в котомке лежит сердце впалогрудого.