После пятой рюмки арманьяка он сказал ей с усилием, с натугой:
— Да… да, я видел нечто подобное… но не в натуре… а изображение. Peinture. Да, изображение… Канвас… как это… холст. На холсте.
Легкий морозец по коже. Ты выпила слишком много арманьяка, Алка. Подберись. Ты расслабилась. Холст. Изображение.
— Где?..
Каморка Эмигранта. Ржавая дверь гаража. Серебряный блеск огромного цветка, процарапанного — ножом?.. скальпелем?.. — по изъеденному ржавчиной железному листу.
— О, далеко… Не здесь, не в Париже…
Она долго слушала его молчание. Украдкой взглянула на часы. Ого, уже пять утра. Выносливые официантки в этом ресторанчике. Такие же выносливые, как в «Парадизе». Наконец он сказал:
— Там, где ты жила когда-то. Где ты пела когда-то. Эта игрушка оттуда. Я чувствую, в ней есть секрет.
— Где ты шлялась всю ночь?! Я устал от твоего распутства!
— Люба тоже была шлюхой. Быть в Париже и не поработать хоть немного шлюхой — это даже стыдно, Юра.
Она сдергивала с себя одежду. Выдергивала из ушей серьги. Стаскивала перчатки, колготки, не стесняясь Беловолка.
— Ты меня так и поджидал тут, у моей двери, всю ночь?.. о, романтичный кролик…
— Я не кролик! Дрянь! У тебя сегодня выступление в Шайо!
— Ха-ха, Юрочка, где твои паблик релейшнз?!.. хотела бы я на них посмотреть…
— Выспись, дура! Поспи хоть два часа! С кем ты пила?! С кем ты спала?!
— С половиной… — Она затрясла головой. Заколка с фальшивыми алмазами выпала у нее из растрепавшейся прически. Лак с черных волос смыл дождь. Краска уже слезала, у корней волосы отливали предательской рыжиной. — Нет, со всем Парижем, котик мой.
Милле не убивал Любу. Я поняла это.
Милле, замечательный парень, никого не убивал. Только, когда мы сидели в кафе на Монмартре, он обмолвился об изображении Тюльпана. Значит, он видел, где и кем был Тюльпан нарисован когда-то? Значит, железный цветок — это брат нарисованного? Что за цветок?! Почему, черт побери, цветок?! Меня измотал этот дьявольский цветок! Я выброшу его к чертям! И почему я нахожу его в постели Любы… мертвой Любы!.. — и беру его с собой, и становлюсь ею?! Может, в нем… заклятие?! Колдовство… Чушь. Колдуны умерли. Все это сказки для любителей триллеров с черепами и костями.
Любу убили рядом с тобой. Когда ты спала.
Когда вы, как идиотки, миловались друг с дружкой, Тюльпана меж вами в постели не было.
Милле, прости. Ты снимешь меня в фильме?.. Я иду по ночному Парижу, и моросит дождь, и из-под опущенных жалюзи сочится золотой свет. Там, за окнами, чужие жизни. Много чужих жизней. И я русская в этом городе. Я русская девка. Я Любка. Я Алка. Я Инка Серебро. Я здесь чужая. Я Эмигрантка. И я должна встретить Эмигранта. Такого же русского, как и я. И мы идем навстречу друг другу под дождем, в туманной черноте, под золотыми фонарями, по набережной у тюрьмы Консьержери, по мосту Неф. И мы бросаемся друг к другу, и наше объятие отчаянно — не расцепить. И через миг мы оторвемся друг от друга. Лица в слезах, а на губах — улыбки. Это Чужбина, дружок. В ней не спасут ни алмазы, ни ножи, ни револьверы, ни песни во дворах ради кинутого гроша, ни раздвинутые в подворотне за десяток франков нежные ноги. Здесь надо жить и умирать.