Я никогда не выброшу Тюльпан. Это мой единственный шанс. Это моя единственная зацепка за жизнь. Это мой поводырь в лабиринте людских судеб, по которому иду вслепую, ощупывая пространство глупыми руками.
Почему Ахметов так хотел вернуться?! Почему Люба так хотела вернуться?!
Почему они вернулись туда, откуда бежали сломя голову, в слезах и проклятиях?!
А если… мне убежать?!
В Америку. В Канаду. В Гренландию. В Новую Зеландию. В Антарктиду. Куда угодно.
Убежать. Алка, это мысль. Убежать, чтобы тебя не нашел никакой Горбушко. Чтобы никакой Беловолк тебя не нашел.
Если ты убежишь, ты же все равно вернешься, правда?!
* * *
Никому из живых не дано
Быть вечно юным
И вечно хмельным.
Сэй-Сенагон
Они, его враги, охотятся за ним. Они все-таки выстрелили в него!
Он и сам не ожидал, что разразится такой грандиозный скандал за кулисами. После его выхода должна была петь Диляра Садыкова, а он был, как всегда, так жаден, так кровожаден, он схватил публику за горло железной хваткой, и публика не отпускала его, и он не отпускал публику, и все орали: Лю-у-уций!.. — и ничто грозы не предвещало, — а за кулисами на него налетел директор компании, стал кричать: вы обещали мне еще два концерта в Екатеринбурге, а сами смываетесь, это наглость, я этого так не оставлю, вы уплатите мне неустойку!.. — и он тоже раскрыл пасть, раззявил свой певческий галчиный рот и стал орать на него, а сзади подбежали те, черные, он их сразу узнал, он повернулся к ним спиной, а один из них рванул его за локоть: «Ты, русская свинья!.. Долго еще будешь мозолить нам глаза?!..» — и он обернулся, мгновенно обезумев, задохнувшись в пожаре алого гнева, и уже не помнил, как его рука сама размахнулась и он ударил, и тот, кого он ударил, отлетел к стене; и он смотрел на распростертое у стены тело — и не услышал выстрела. А директор все орал: вы мне должны!.. вы мне должны!.. «Я никому уже ничего не должен», - прохрипел он, пытаясь подняться с пола, весь залитый кровью.
Они стреляли в него в упор, но промахнулись, портачи, и он сразу понял, почувствовал, что ранен неопасно. Так, отлично, кровь остановят, швы наложат, есть повод немного опьяниться болью и воплями ввергнутой в неистовство, потрясенной публики, ощутить себя героем. Ты не герой, Люций, ты блестящий мальчик, певец и бонвиван, ты… ты процарапавшийся наверх из заброшенного в лесах марийского села красивенький мальчонка с бесподобно богатым голосом, как это о тебе написали в «Таймс»: «Тенор Люция подобен россыпям алмазов…»? Долго же ты царапался, парень. Без малого сорок лет. Тебе далеко за сорок, тебе весь полтинник скоро стукнет, а тело твое молодое, масленое, купанное в хвойных и молочных ванных, все бугрится мышцами, а волосы ты завиваешь, как баба, на горячие бигуди, чтобы локоны черными ручьями растекались по античной спине, а ноги свои ты туго обтягиваешь то лосинами, то черной кожей, то выставляешь, голые, напоказ — артист — сам себе скульптор и материал: глядите, люди, любуйтесь, хлопайте в ладоши! Я никогда не состарюсь! Я — звезда! Я… звезда…