Она лишь молча качнула головой. Грудь ее порывисто вздымалась и опадала.
— Не буду прибегать к точным цифрам, потому что незначительная ошибка роли не играет… Словом, мне три тысячи лет. Не будете ли добры поведать… Что?!
Она побелела, как полотно, и вжалась в кресло. Ханно приподнялся, чтобы помочь ей, как-то успокоить ее, но тут она выпрямилась и прошептала:
— Кадок!..
— А?
— Кадок. Ты. Теперь вспомнила. Заморский купец в Киеве… Когда ж это было? По-моему, лет тысячу назад.
Воспоминание ослепило его, как взгляд на полуденное солнце.
— Ты… Тебя зовут…
— Тогда звали Свободой. В душе я всегда ею оставалась. Но кто ты на самом деле?
Чувства его пребывали в смятении; никто из бессмертных не запоминает мимолетных встреч с мириадами рассыпавшихся в прах смертных — но и не забывает ничего. Ханно устремил свою память на призрачный след мгновения, хранившийся там многие столетия.
— Д-да, С-свобода, — заикаясь, пробормотал он. — Мы спасли тебя.
— И затем последовала волшебная ночь. А ведь у нас их столько могло быть!..
Они вскочили и бросились друг другу в объятия.
За окнами плавился летний день округа Колумбия, кондиционер обдавал кабинет ледяным дыханием, но у сенатора Мориарти в груди бушевал темный пожар. Отшвырнув журнал, он припечатал его ладонью.
— Ублюдок! Злобная зараза!..
Поток эпитетов был прерван сигналом интеркома.
— Сенатор, вас хочет видеть мистер Стоддард, — послышался голос секретарши.
Мориарти на миг задержал воздух в легких и выпустил его со смешком, воскликнув:
— Как на заказ! Великолепное чувство момента! Впустите его!
Вошедший был невысок ростом, обладал невыразительной внешностью и был полон холодной невозмутимости компетентного работника. Его потное после прогулки по улице лицо влажно поблескивало. В руках он держал портфель.
— Добрый день, сэр! — Взгляд его пропутешествовал с лица сенатора на стол, затем обратно. — Я вижу, вы читали свежий выпуск.
— Конечно, — буркнул Мориарти. — Садитесь. Вы это видели?
— Пока нет, — Стоддард подвинул себе стул. — Я ведь, знаете ли, был занят изучением ответственной за это личности.
Одутловатый хозяин кабинета снова взял журнал и нацелил на него стекла очков в фасонистой оправе.
— Вот послушайте. Передовица. Относительно моей речи в поддержку СССР. Беру выдержку более или менее наугад.
— Привычным ораторским приемом он подавил ноту возмущения в голосе и начал методично излагать:
— Представила сенатора активистка движения за мир и разоружение доктор Фульвия Борн. Он мастерски справился со щекотливой ситуацией и не стал цитировать ее речи на состоявшемся за вечер до того банкете, не опровергая и не поддерживая цветистых фраз вроде «Пентагон — пещера, забитая демонами ядерного безумия» или «ЦРУ — Цитадель Растленных Уродов». Он попросту свел все к нулю, назвав ее современной Жанной д'Арк. Упомянутая святая Жанна вооружилась до зубов, чтобы добиться мира. Затем уж было проще простого плавно перейти к необходимости искусно управлять государством, дабы «быть терпимым к делам внешним, но нетерпимым к делам внутренним». Очевидно, терпимость нужна по отношению к сеньорам Кастро и Ортеге. В довершение всего благородный собрат сенатора по партии, преподобный Натаниэл Янг, назвал обоих вышеупомянутых джентльменов «дорогими товарищами». Нам должно не проявлять терпимости, скажем, в Южной Африке; зато во внутренней политике мы должны быть нетерпимы и довершить разрушение производительных сил Америки… Гр-р-м! — терпение покинуло сенатора. — К чему продолжать?! Читайте сами, если вытерпите.