— За вещами, — сказала Марыся и отвернулась, чтобы скрыть слезы.
— Можешь забрать их, не надорвешься. Я давно их уже сложила и собиралась отправить на мельницу, только оказии не было.
Воцарилась тишина.
— Как тебе там живется? — спросила пани Шкопкова, хлопоча возле комода.
— Так себе.
— Наверное, не жалеешь, что живешь теперь у них?
— Хотелось бы, чтоб все было, как раньше, — произнесла едва слышно Марыся.
— И я бы хотела, — подчеркнуто согласилась Шкопкова. — Что ж поделаешь, если ты выбрала себе другой путь… Твоя мать в гробу, наверное, перевернулась… Была я на кладбище в Задушки, свечку на могилке поставила и венок из бессмертников занесла, чтобы ее, бедную, порадовать. Что ж, говорю, пани Оксина, дорогая, не вини меня, потому что не один раз и не два предупреждала я твою дочку. Но молодежь не верит опыту стариков. Молись на том свете, чтобы опомнилось твое дитя… Помолилась я и зато, чтобы ты лучших, чем я, опекунов нашла… Вот так.
По щекам Марыси как горошины скатывались слезы.
— Клянусь вам, пани, что ничего плохого я не сделала, клянусь!
— Хотела бы верить, дитя мое, но что моя вера, если все видели, что ты связалась с ветрогоном Чинским, которого Господь милосердный по своей доброте еще до сих пор не покарал. Все знают, что он чуть не убил тебя, а потом бросил… И, если хочешь, дам тебе совет: уезжай отсюда как можно дальше туда, где никто тебя не знает, а в следующий раз избегай таких ненормальных щеголей. А чтобы было за что ехать и чтоб не вспоминала меня с тяжелым сердцем, как я тебя, в своей корзинке найдешь пару злотых… Для начала тебе хватит. Лучше всего поезжай в Варшаву. Там зайди к какому-нибудь ксендзу и обратись с просьбой. В большом городе с работой легче.
Вытерев нос, она добавила:
— Я подумала, что так будет лучше, хотя, наверное, все напрасно: не послушаешь ты моего совета.
Марыся схватила ее руку и поцеловала.
— Скорее всего, я так и сделаю. Спасибо, пани, спасибо вам… Никогда не забуду…
— Ну иди, дитя, с Богом. Пусть пресвятая дева благословит и сохранит тебя.
Она обняла Марысю, а проводив ее, крикнула вслед:
— Напиши мне!
— Напишу.
Корзинка из лозы с ее нехитрым содержимым была, нетяжелой, но рука быстро немела, и ее все чаще нужно было менять.
Мороз отпустил и снег начал падать большими хлопьями, лениво и мягко, но так густо, что в нескольких шагах уже ничего не было видно. К счастью, высокие деревья по обеим сторонам дороги не позволяли заблудиться. Марыся шла все медленнее и медленнее, но не из опасения сбиться с пути: уж слишком много мыслей роилось в голове, много противоречивых чувств оживало в сердце. Она соглашалась с мнением своей прежней опекунши. Действительно, та права, нужно уехать, уехать как можно дальше, хотя бы в Варшаву. Сейчас у нее есть деньги на дорогу, и каждый день промедления для нее просто невыносим…