Ефим Гудок, пожав в ответ плечами, предложил петь то, что обычно: «Сказание об Индийском царстве», «Задонщину» и новейший хит – «Мамаево побоище». Ни того, ни другого, ни третьего Иван, естественно, не знал, а потому, покосившись на мерзкого отрока, предложил петь по очереди: сначала Ефим – а все остальные подыгрывают и подпевают, а потом он, песни, по словам Гудка, «незнаемые».
– Вот про очи зеленые, что ты тогда на берегу пел, – сладка песня! Боярину точно понравится.
– Споем, – уверил Раничев. – Давай покажи, как на гуслях играть.
– Так ты ж сам гусельник!
– Да забыл все. Из головы вылетело.
До вечера время пролетело незаметно. Гусли Иван освоил довольно быстро, да, конечно, не бас-гитара, но все же тоже музыкальный инструмент, играть можно. Не бог весть что пока выходило – но уже неплохо, не глухо, а так, можно даже сказать, звончато!
Даже Салим кивнул одобрительно.
Наконец, когда оранжевое потускневшее солнышко закатилось за тучу, в дверях показался важный белобородый старик в красном кафтане с яхонтовыми пуговицами и круглой лисьей шапке.
– Наместничий тиун, – шепотом пояснил Салим, да все уж и без него догадались. Кому еще быть-то?
Старик молча осмотрел всех, недовольно пощелкав языком, поправил на Иване пояс, перекрестился и приглашающе махнул рукой – пора, мол.
Пройдя через сени, скоморохи вслед за тиуном вошли в хозяйскую избу, сразу же оказавшись в широкой просторной зале, с низким потолком, покрытой голубыми изразцами печью в углу и большим длинным столом, уставленным разнообразными яствами. Во главе стола, в резном кресле, сидел грузный седобородый мужчина с круглым, вполне добродушным лицом и умными светло-карими глазами. Рукава блестящего аксамитового кафтана он уже успел уделать в каком-то соусе или подливе, и подбежавший челядин тщательно оттирал сукно чистой белой тряпицей. По всей видимости, этот дородный, любящий покушать муж и был княжеским наместником, боярином Евсеем Ольбековичем, хозяином этого стола, хором и всего города. Состав гостей не отличался особым многолюдством, скорее даже наоборот – приглашены были только самые доверенные люди. По левую руку боярина сидел уже знакомый Раничеву воевода Панфил – Панфил Чога, так его называли за внешнее сходство воеводской бороды с древесным грибом-чагой. Рядом с ним копались в блюде с жареным лебедем двое дюжих усачей в одинаковых ярко-голубых рубахах с оплечьями, а напротив них, по правую от хозяина руку, располагались гости. Их было всего двое: один, чуть полноватый, смуглый, с нелишенным приятности лицом с небольшой бородкой и желтоватыми, слегка раскосыми глазами – по всей видимости, главный, какой-нибудь татарский мурза. Он и сидел на почетном месте, а Евсей Ольбекович самолично подкладывал ему мясо на большое золотое блюдо. Рядом с мурзой на скамье удобно развалился второй – красивый чернобровый парень с черными лучистыми глазами и лукавой физиономией эпикурейца, очень похожий на Филиппа Киркорова, только чуть ниже и малость потолще, в длинном ярко-зеленом кафтане, обильно расшитом золотом. В чертах его лица тоже угадывалось что-то восточное, видно и этот был ордынцем. Как хорошо помнил Раничев, с конца тринадцатого века, со времен хана Берке, государственной религией Орды сделался ислам, что отнюдь не мешало гостям прикладываться к вместительным стеклянным бокалам из тонкого венецианского стекла, кои расторопный челядин, тенью стоявший у них за спиною, периодически наполнял красным ромейским вином. Особенно усердствовал эпикуреец, по его физиономии видно было, что все-таки он себя сдерживал и, если бы не мурза, обязательно упился бы в хлам.