Появление скоморохов вызвало среди гостей радостное оживление. Да и не могло быть иначе, пир без них – не пир, а так, что-то типа скромненького товарищеского ужина или безалкогольной свадьбы – одно сплошное непотребство.
– А ну-ка, гряньте нам индийскую! – махнул рукой наместник.
Скромненько усевшись на лавку, Иван пристроил гусли на коленях и тронул руками струны. Затрещали трещотки, унывно возопила сопель. Ефим Гудок торжественно провел смычком по струне гудка, вызвав настолько душераздирающий звук, что поежился даже слыхавший и не такое Раничев. Прямо не музыка, а экстрим! Дум-металл какой-то.
Когда душераздирающая нота почти закончилась, Ефим дернул смычком и, расправив плечи, запел:
Ай же вы, мужички, да вы, оценщики!
Поезжайте вы ко граду ко Киеву,
Ко тому ли ко князю ко Владимиру,
Вы скажите-тко князю Владимиру,
Он на бумагу продаст пусть Киев-град,
А на чернила продаст весь Чернигов-град,
А тогда приедет животишечков сиротских описывать!
Кто такие «сиротские животишечки» – Раничев не знал, но подыгрывал складно, еще бы – талант-то ведь не пропьешь, к концу песни так разыгрался – аж самому нравилось, залетали руки по струнам белыми лебедями.
– А гусляр-то – мастак! – наклонившись к воеводе, довольно шепнул наместник. – Прав ты был, Панфил Ондреевич.
Воевода зарделся от похвалы, это была его идея – пригласить на сегодняшний скромный пир скоморохов.
Закончив песню, Ефим притопнул ногой, поклонился и сразу начал другую:
Ой, ты гой еси, Илья Муромец!
Ай, по муромской дорожке, по проезжей,
Пробиралися калики перехожие…
Пропев первый куплет, откинул в сторону гудок да пустился в пляс вместе с Салимом да Онфимом Оглоблей. Плясал Ефим от души – с притопом, прихлопом, перехлестом, так что дрожала на столе посуда. Не отставая от него, волчком вертелся Салим, да и Оглобля – вот уж, казалось бы, медведюга разлапистый – ничего, тоже рванул вприсядку, любо-дорого посмотреть! Не выдержали и гости – вернее, гость, красавчик-эпикуреец, выскочил из-за стола, тоже принялся коленца выделывать, наплясавшись, уселся обратно – старший, мурза, на него взглянул укоризненно, покачал головой, дескать – не рановато ль плясать начал?
После непрерывного получасового пляса утомились танцоры, да и Раничев устал лупить рукою по струнам – не очень-то трудно оказалось играть на гуслях, в принципе партия такая же, как и у ритм-гитары. Ударных, жаль, нет, а то бы совсем неплохо было, ну да уж куда там с этой трещоточкой!
Кивнув напарнику, Иван вышел на середину. Поклонился хозяину и гостям – статный, темнобородый, высокий, – затянул: «У беды глаза зеленые…» Хорошо пел, чисто – уж куда как у Ефима голос неплох, но по сравнению с Иваном – и рядом не стоял. Публика слушала молча, затаив дыхание – видно, по душе пришлась песня, а Иван, вышибив из слушателей слезу, закрепляя успех, тут же перешел к «Иволге», которая «в малиннике тоскует»…