Это были не теперешние времена. Это была эпоха, когда понятие подвига еще не разжижилось в крови несколькими диванно-экранными поколениями. Люди, задействованные в событиях, обладали генетическим зарядом размазанных немецкими гусеницами предков, а значит, они имели внутри ДНК долговую расписку прожить в уплотненном вдвое графике, дабы списать выделенный природой биологический резерв. Сами они с малолетства закалились под бомбежками, свежо помнили ракурс, с которого усохшая луковица представляется шоколадкой, но плохо припоминали провалившееся в солдатскую неизвестность лицо батяни. Вообще, здоровый мужчина, с двумя ногами и полным комплектом рук, не занятый по уши работой, все еще представлялся им явлением странным, а потому временной показатель нынешних астронавтов, у которых на какое-нибудь разворачивание-сворачивание наружной антенны уходит смена, было для них делом невероятным. Где сознательно, а в основном подсознательно, их всегда тащила вперед эпоха, в коей медлительная так-сяковость былого обернулась стремительным обходом танково-гудериановых клиньев и костяными завалами вперемежку с ржавым железом. Кипящая в клетках расовая сопротивляемость едва не исчезнувшего народа продолжала инерционно бурлить и не давала им расслабления ни на минуту. И тогда творилось невероятное: время сжималось, пространство схлопывалось, мускулы приобретали домкратную твердость, а кислородный мизер в скафандре уплотнялся вдвое. С сегодняшней, неторопливо-рациональной точки зрения этого не могло быть, но…
Наверное, могло! И точно было!
Но, конечно, вроде бы безразличная, но на самом деле жестоко-ревнивая Вселенная не могла этого терпеть – она подленько посмеивалась в рукав и ставила подножки в самых неожиданных случаях. И впаянный в многослойный костюм космонавт-исследователь Владислав Волков, легко протащивший сквозь вакуум свое невесомое тело и готовый быстро и надежно вернуть его назад в «Зонд» вместе с загнанной в свинцовую коробку Аномалией, неожиданно замер, остановленный неподдающейся плотностью входного люка, почему-то совершенно не желающего распахиваться. Он дергал и дергал его удобные, приспособленные для толстющих перчаток рукоятки, напирал и напирал на них своим бабочкиным весом и никак не мог справиться. Что-то с этим подлым, задраенным Гагариным люком получилось не так. Но ведь его надо было откупорить во что бы то ни стало.