– Зато будет принадлежать моему сыну.
– Бог даст, ребенок не доживет до своего первого крика. А ты молись, чтобы Элизабет не умерла вместе с ним.
– Типун тебе на язык. Я люблю ее!
– Любишь? Или тебе просто выгодно ее любить?
– Я люблю ее, – запальчиво повторил он.
– Однако не настолько, чтобы оставить ее в покое и сделать так, как лучше для нее. Ты ведь специально ее обрюхатил. Зная, как она слаба здоровьем, все же подверг риску ее жизнь.
– Все будет хорошо. Вот увидишь.
– Да будет так, Стюарт. Иначе ты мне ответишь.
Несмотря на то, что большую часть беременности Элизабет была прикована к постели, она доносила ребенка до положенного срока и родила на удивление крепкого, здорового мальчика. Однако роды, по-видимому, пагубно сказались на ней самой. С каждым месяцем она становилась все слабее. Первоначальным диагнозом была анемия, но, когда она не поддалась лечению, Элизабет положили в больницу на обследование.
Вернувшись после консультации с доктором, Хэтти нашла Ринга в библиотеке – ноги на столе, изо рта поднимаются колечки голубоватого сигарного дыма.
– Раздумываешь над тем, как будешь управлять Морганс-Уоком? Если так, то теряешь время. Тебе не удастся выяснить это на практике, – провозгласила она, стаскивая перчатки.
Он улыбался ей сквозь дым, не двинувшись с места.
– Как знать, герцогиня. В конце концов, ты же не вечна.
– Клянусь, скорее ты попадешь в ад, чем наступит тот день, когда Стюарт получит право сидеть за этим столом. А теперь – марш с моего стула!
Он спустил ноги со стола и, медленно встав, склонил голову с преувеличенной почтительностью.
– Возвращаю вам ваш трон.
– Вероятно, тебя это вовсе не интересует, но получены результаты анализов.
Волей-неволей она заметила вспыхнувшее в его глазах беспокойство.
– Что с Элизабет?
Холодно и совершенно безучастно Хэтти произнесла:
– У твоей жены белокровие.
И внезапно Стюарт потерял весь свой уверенный вызывающий вид. Перед Хэтти стоял раздавленный, ошеломленный, окончательно выбитый из колеи человек.
– Бедняжка Элизабет, – прошептала она девочке на снимке в серебряной рамке, затем медленно отвела руку и встала со стула.
Одиночество старого дома словно давило на нее, его тяжесть усугублялась ее усталостью от слишком долгой борьбы. Тяжело опираясь на трость, она подошла к портрету над камином.
– Я сожалею только об одном – о том, что велела лишь избить его хорошенько. Я должна была приказать прикончить его. – Она склонила голову. – Это я виновата. Элизабет тут ни при чем. В отличие от меня она не ведала, что творила. Надо было уничтожить его еще тогда.