– Герцога Генриха! – вскричал д'Эпернон с ужасом, который можно было бы испытать при появлении льва.
– Нет, не Генриха, монсеньер, только герцога Майенского.
– А, – с облегчением вздохнул д'Эпернон. – Но не важно: надо расстроить все эти прекрасные замыслы.
– Разумеется, монсеньер, – сказал Пулен, – поэтому я и поторопился.
– Если вы сказали правду, сударь, то не останетесь без вознаграждения.
– А зачем мне лгать, монсеньер? Какой мне в этом смысл, я ведь ем хлеб короля. Разве я не обязан ему верной службой? Предупреждаю, если вы мне не поверите, я дойду до самого короля и, если понадобится, умру, чтобы доказать свою правоту.
– Нет, тысяча чертей, к королю вы не пойдете, слышите, мэтр Никола? Вы будете иметь дело только со мной.
– Хорошо, монсеньер. Я так сказал только потому, что вы как будто колебались.
– Нет, я не колеблюсь. Для начала я должен вам тысячу экю.
– Так монсеньеру угодно, чтобы об этом знал он один?
– Да, я тоже хочу послужить королю, отличиться и потому один намерен владеть тайной. Вы ведь мне уступаете ее?
– Да, монсеньер.
– С гарантией, что все – правда.
– О, с полнейшей гарантией.
– Значит, тысяча экю вас устраивает, не считая будущих благ?
– У меня семья, монсеньер.
– Ну так что ж, я вам предлагаю, черт побери, тысячу экю!
– Если бы в Лотарингии узнали, что я сделал подобное разоблачение, каждое слово, которое я сейчас произнес, стоило бы мне пинты крови.
– Ну и что же?
– Ну, вот потому-то я принимаю тысячу экю.
– К чертям ваши объяснения! Мне-то какое дело, почему вы их принимаете, раз вы от них не отказались? Значит, тысяча экю – ваши.
– Благодарю вас, монсеньер.
Видя, что герцог подошел к сундуку и запустил в него руку, Пулен двинулся вслед за ним. Но герцог удовольствовался тем, что вынул из сундука книжечку, в которую и записал крупными и ужасающе кривыми буквами:
«Три тысячи ливров господину Никола Пулену».
Так что нельзя было понять, отдал он эти три тысячи ливров или остался должен.
– Это то же самое, как если бы они уже были у вас в кармане, – сказал он.
Пулен, протянувший было руку и выставивший вперед ногу, убрал и то и другое, что было похоже на поклон.
– Значит, договорились? – сказал герцог.
– О чем договорились, монсеньер?
– Вы будете делать мне и дальнейшие сообщения?
Пулен заколебался: ему навязывали ремесло шпиона.
– Ну что ж, – сказал герцог, – ваша благородная преданность уже исчезла?
– Нет, монсеньер.
– Я, значит, могу на вас рассчитывать?
Пулен сделал над собой усилие.
– Можете рассчитывать, – сказал он.
– И все будет известно одному мне?
– Так точно, вам одному, монсеньер.