– Нет, господин герцог, – сказал Никола Пулен, – речь идет об ужасающем злодеянии.
– Ну, посмотрим, какое там злодеяние.
– Господин герцог…
– Меня намереваются убить, не так ли? – прервал его д'Эпернон, выпрямившись, словно спартанец. – Что ж, пускай! Моя жизнь принадлежит королю и богу. Пусть ее у меня отнимут.
– Речь идет не о вас, монсеньер.
– Ах, вот как! Странно!
– Речь идет о короле. Его собираются похитить, господин герцог.
– Опять эти старые разговоры о похищении! – пренебрежительно сказал д'Эпернон.
– На этот раз, господин герцог, дело серьезное, если я о нем правильно сужу.
– Когда же намереваются похитить его величество?
– В ближайший же раз, когда его величество в носилках отправится в Венсен.
– А как его похитят?
– Умертвив обоих доезжачих.
– Кто это сделает?
– Госпожа де Монпансье.
Д'Эпернон рассмеялся.
– Бедная герцогиня, – сказал он, – чего только ей не приписывают.
– Меньше, чем она намеревается сделать.
– И этим она занимается в Суассоне?
– Госпожа герцогиня в Париже.
– В Париже?
– Могу ручаться в этом, монсеньер.
– Вы ее видели?
– Да.
– То есть вам так показалось.
– Я имел честь с нею беседовать.
– Честь?
– Я ошибся, господин герцог. Несчастье.
– Но, дорогой мой, не герцогиня же похитит короля?
– Простите, монсеньер.
– Она сама?
– Собственной особой, с помощью своих клевретов, конечно.
– А откуда она будет руководить похищением?
– Из окна монастыря святого Иакова, который, как вы знаете, находится у дороги в Венсен.
– Что за чертовщину вы мне рассказываете?
– Правду, монсеньер. Все меры приняты к тому, чтобы носилкам пришлось остановиться в момент, когда они поравняются с монастырем.
– А кто эти меры принял?
– Увы!
– Да говорите же, черт побери!
– Я, монсеньер.
Д'Эпернон так и отскочил.
– Вы? – сказал он.
Пулен вздохнул.
– Вы участвуете в заговоре и вы же доносите? – продолжал д'Эпернон.
– Монсеньер, – сказал Пулен, – честный слуга короля должен на все идти ради него.
– Что верно, то верно, вы рискуете попасть на виселицу.
– Я предпочитаю смерть унижению или гибели короля, вот почему я к вам пришел.
– Чувства эти весьма благородные, и возымели вы их, видимо, весьма и весьма неспроста.
– Я подумал, монсеньер, что вы друг короля, что вы меня не выдадите и обратите ко всеобщему благу разоблачение, с которым я к вам пришел.
Герцог долго всматривался в Пулена, внимательно изучал все извилины его бледного лица.
– За этим кроется и что-то другое, – сказал он. – Как ни решительно действует герцогиня, она не осмелилась бы одна пойти на такое предприятие.
– Она дожидается своего брата, – ответил Никола Пулен.