– Возьму.
Старушка вытащила из ведра пук длинных стеблей, сплошняком усаженных яркими цветами, отерла их концы полосатым полотенцем и уложила на руки Алене, будто спеленатого ребенка. Алена все-таки сунула в руки старушке несколько мятых десяток. Та довольно кивнула, а Алена понесла свою добычу домой.
Дома она поставила мальвы в вазу, вазу – на журнальный столик. И уверила себя в том, что с сегодняшнего дня начнет жить по-новому, так же гордо неся голову на плечах, как гордо красуются на стройных стеблях ярко-малиновые цветы.
На следующее утро мальвы так и продолжали гордо и независимо стоять в вазе. Алена, так же гордо неся голову, прошла в ванную, посмотрела на себя в зеркало и разрыдалась. Она не бездушный цветок. Она живой человек. Она любит Астахова, а он собрался вернуться к жене. Как ей жить с этим, она не знала.
– Ну, хочешь, я с ним поговорю? – предложила Алене верная Раиска. – Хотя, если честно, никак не пойму, чего это тебя вдруг так разобрало? То недомерок-недомерок, а теперь – нате вам: физиономия у нее такая, что краше в гроб кладут!
– Сама же за него чуть ли не замуж хотела выйти, – пролепетала Алена между всхлипами.
– Так мне-то он сразу понравился, хотя, конечно, не без определенных допущений... А тебе... Надо же какие метаморфозы, оказывается, могут происходить с людьми!
– Я люблю его, Раиска...
– Да поняла я... – сочувственно отозвалась та и еще раз спросила: – Так что, поговорить мне с ним?
– И что ты ему скажешь?
– Ну-у-у... так, мол, и так: она вас любит, а вы что себе позволяете? Со старой женой под ручку ходить?!
– Да ну... – сразу прекратила плакать Алена. – Водевиль какой-то...
– Вся наша жизнь водевиль и есть! Ты не представляешь, но я своего Димочку с такой лахудрой застукала – умереть не встать!
– Как застукала? – удивилась Алена. – Ты же говорила, что он верный тебе до неприличия!
– Говорю же: вся жизнь – сплошной водевиль! Я, понимаешь, вчера забыла у него свой мобильник. Вышла на улицу, хотела тебе позвонить, а телефона нет. Ну я обратно к Димке. А он никак не ожидал, что это я возвращаюсь. Открывает дверь, представь, в одних трусах, когда при мне только что полностью оделся. Ручонками прикрылся и говорит, что ему отчего-то вдруг смертельно спать захотелось. Это часов в восемь вечера! Хрюша со Степашкой еще и «Спокойной ночи, малыши» не начинали! Я удивилась, конечно, но, наверно, поверила бы ему. Чего только в жизни не бывает! Так тут из комнаты в его же рубашке выплыла страшенная чувырла, травлен-ная перекисью, и спрашивает: «Димуля, кто к нам пришел?» Нет, ты только вслушайся в эту формулировку: «Димуля, кто К НАМ пришел?»