– Говорю же – глаз не сводила, – Робертино подмигнул.
Джулио стиснул кулаки, Робертино отскочил назад.
– Я сколько раз приказывал… – начал Джулио. – Постой, которая?
– Ну, которая… как ее…
– Худая?
– Нет, худая – на меня. Другая такая…
– Александра? – удивился Джулио. – Что ты болтаешь? Робертино! – с угрозою сказал рыцарь.
– Так сами же спросили – мол, Александра или худая? – Робертино предусмотрительно отошел на расстояние кабельтова. – А хороша-а! – сказал он.
Джулио вздохнул и опустил голову. Лицо Кати, возникшее вдруг посреди мутной петербургской ночи, смутило его. Он плотнее запахнулся в плащ. Чтобы отвлечься, представил нынешний март в Неаполе. Наверное, первый весенний зной, первая, еще бледно-голубая, истома моря в заливе в предвкушении грядущего сладострастия лета.
Холодное в глубине, море затихло, созревая принять обжигающую лаву апрельских лучей. И лоснящаяся гладь его над холодной бездной в этот случайный знойный день словно говорит: не сегодня, но скоро. Сегодня просто посмотри – как может быть и как будет.
Джулио кожей ощутил негу весеннего неаполитанского полдня. Представил раскрасневшиеся лица прохожих, послеобеденную сиесту и… Катерину Васильевну на виа Маринелла, разметавшуюся в полусне…
– Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя! Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя! – спохватившись, зашептал Джулио Христову молитву…
Робертино знал, что хозяин терпеть не может сальных разговорчиков. Но Робертино лет с четырнадцати всем существом уверовал: единственной причиной целомудрия является лицемерие. И если б умел излагать последовательно, расписал бы конюху Саиду следующее. Что лицемерие, подобно женщине, украшается в стеснительность, охорашивается разборчивостью и драпируется тонким флером безразличия. Для чего? Чтобы отдаться грядущей страсти с пылом взвода янычар.
Смирение плоти ради духа – это была для Робертино не просто китайская грамота, а совсем наоборот: прозрачная уловка неврастеников, импотентов и содомистов.
– Знаем мы ихнюю стеснительность, – делился Робертино с щербатым Саидом. – что там смирять? Какая у них там плоть? Смех один, только что постом и расшевелишь!
Саид по- итальянски понимал плохо, однако с общим пафосом был согласен. Что проявлялось в немедленном по уходе собеседника совершении намаза.
Здесь необходимо отступление о целомудрии.
После того как орден из Биргу переехал в Валетту14, рыцарям разрешили строить в городе особняки. Отныне лишь три ночи в неделю кавалеры обязаны были ночевать в кельях конвентов.
– Великий магистр дель Монте в XVI веке совершил две грубейшие ошибки, – говорил адмирал Лорас. – Разрешил братии жить в городе, а мальтийским корсарам бить турок под флагом ордена.