И когда последняя со мной поравнялась, я закипел, я ухватил ее сзади, а она задыхалась от бега.
– Куда вы? Куда вы все бежите?..
– Чего тебе?! отвяжи-и-ись! Пусти-и-и!..
– Куда? И все мы едем – куда???..
– Да тебе-то что за дело, бешена-а-ай!..
И вдруг повернулась ко мне, обхватила мою голову и поцеловала меня в лоб – до того неожиданно, что я засмущался, присел и стал грызть подсолнух.
А покуда я грыз подсолнух, она отбежала немного, взглянула на меня, вернулась – и съездила меня по левой щеке. Съездила, взвилась к потолку и ринулась догонять подруг. Я бросился следом за ней, преступно выгибая шею…
Пламенел закат и лошади вздрагивали, и где то счастье, о котором пишут в газетах? Я бежал и бежал сквозь вихрь и мрак, срывая двери с петель, я знал, что поезд «Москва-Петушки» летит под откос. Вздымались вагоны – и снова проваливались, как одержимые одурью… И тогда я зашатался и крикнул:
– О-о-о-о-о! Посто-о-о-ойте!.. А-а-а-а!..
Крикнул и оторопел: хор эриний бежал обратно, со стороны головного вагона прямо на меня, паническим стадом. За ними следом гнался разъяренный Евтюшкин. Вся эта лавина опрокинула меня и погребла под собой…
А кимвалы продолжали бряцать и бубны гремели. И звезды падали на крыльцо сельсовета. И хохотала Суламифь.
А потом, конечно, все заклубилось. Если вы скажете, что то был туман, я, пожалуй, и соглашусь – да, как будто туман. А если вы скажете
– нет, то не туман, то пламень и лед – попеременно то лед, то пламень – я вам на это скажу: пожалуй что и да, лед и пламень, то есть сначала стынет кровь, стынет, а как застынет, тут же начинает кипеть и, вскипев, застывает снова.
«Это лихорадка, – подумал я. – этот жаркий туман повсюду – от лихорадки, потому что сам я в ознобе, а повсюду жаркий туман». А из тумана выходит кто-то очень знакомый, Ахиллес не Ахиллес, но очень знакомый. О! Теперь узнал: это понтийский царь Митридат. Весь в соплях измазан, а в руках – ножик…
– Митридат, это ты, что ли? – мне было так тяжело, что говорил я почти беззвучно. – это ты, что ли, Митридат?
– Я, – ответил понтийский царь Митридат.
– А измазан весь почему?
– А у меня всегда так. Как полнолуние – так сопли текут…
– А в другие дни не текут?
– Бывает, что и текут. Но уж не так, как в полнолуние.
– И ты что же, совсем их не утираешь? – я перешел почти на шепот.
– не утираешь?
– Да как сказать? Случается, что и утираю, только ведь разве в полнолуние их утрешь? Не столько утрешь, сколько размажешь. Ведь у каждого свой вкус – один любит распускать сопли, другой утирать, третий размазывать. А в полнолуние…