То, что за этим последовало, было еще хуже. Он молча стоял рядом, пока они говорили и спорили. Хелен предложила ему обратиться к малышке на гэльском, он посмотрел на американку с молчаливым презрением, но тут его об этом попросила Черри. Крошка ничего не ответила, да и зачем ей отвечать? Когда Стефан заговорил на немецком, ее крохотные губы ожили, она что-то произнесла. Они продолжали ее допрашивать и спорить между собой. Он сам сделал несколько замечаний, слыша свой голос как бы со стороны. Мир опять начал действовать ему на нервы, и все потеряло смысл.
Нет, не все. Его охватила злость, когда он услышал о репортерах, а перебранка Селкирков лишь усилила это чувство. «Ученые, – подумал он с ужасом и отвращением, – и цирк». Он заставил себя замолчать, не обращать внимания, но в конце концов взорвался. Он начал высмеивать их предложения, но в его издевках слышалась горечь. Горечь человека, который знает, что говорит. Все это время малышка сидела на руках у Черри и смотрела на него. Лишь когда Черри сказала: «Она может спать со мной», он смутился и решил уйти.
Они все еще обсуждали, как запереть ее на ночь. У себя в спальне он налил большую порцию виски, выпил и налил еще. Спиртное подействовало. Полностью отключившись от произошедшего, он разделся.
Черри вошла, даже не постучав. На нем были только плавки. В первое мгновение он решил, что она смутилась… Нет, она смотрела на него с легкой невинной улыбкой.
– Мне снова захотелось побыть с тобой, – сказала она.
Он не понимал, почему эта девушка сначала показалась ему скучной. Такая непосредственная и честная, совсем не похожа на улыбающуюся и скрытную Бриджет. Мэт чувствовал потребность защитить и успокоить ее, но не мог же он еще одну ночь провести на стуле.
– Я очень устал, Черри, – сказал он.
Она понимающе кивнула.
– Можно, я тебя поцелую перед сном?
Не дожидаясь ответа, она подошла к нему, встала на цыпочки и, обняв, прижалась, сомкнув пальцы у него за спиной. Ее лицо было открытым и искренним, как у ребенка.
Он торопливо поцеловал ее в губы. Затем осторожно освободился из ее объятий.
– Спокойной ночи, – сказал он.
Стефана удивило, что никто не вспомнил о дневнике, хотя маленькая Грета говорила по-немецки. Не исключено, что здесь существовала какая-то связь. И тут он понял, что только Бриджет знала о записной книжке, но она, видимо, не придала этому факту никакого значения. С тех пор они не возвращались к этой теме. Стефан не упоминал о дневнике, когда другие спорили. Он сам не мог объяснить почему. Наверное, он испытывал симпатию к человеку, который написал те строки, одинокому и так далеко уехавшему от дома. В конце концов, вероятно, придется рассказать о дневнике, но Стефан предпочел бы этого не делать. Сегодня утром он нашел вторую тетрадь, и ему захотелось прочитать ее и поразмышлять в одиночестве.