Закрепив ножны на поясе и тихонько что-то насвистывая, я пошел по коридору. Здесь было темнее, потому что факелы горели куда реже, но видно было, что никаких ответвлений от коридора нет.
Коридор привел в комнату со стеклянной стеной. За стеной, освещенная настольной лампой, была моя комната. За столом сидела мама.
— Это вранье, — сказал я сам себе. — Это испытание. Это неправда.
Мама меня не слышала. И не видела, для нее стекло было обычной стеной, оклеенной обоями. Она не плакала, и лицо у нее было спокойное. Она перелистывала лежащий на столе альбом с фотокарточками. Наверное, посмотрела в очередной раз, а теперь сидит и не знает, что ей делать…
И я вдруг понял: то, что показывает мне Меч, — правда. Мама именно так и сидит… или сидела после того как я исчез.
Я могу разбить стекло. И вернуться.
— Почему ты не могла так раньше… — бессвязно прошептал я. — Мам, почему ты замечала меня лишь когда я болел… или теперь, когда пропал…
Мама продолжала сидеть. И я вдруг понял, что правда кончилась. Сейчас передо мной просто застывшая картинка, фотография. Моя мама давно бы уже встала и пошла звонить подруге или готовить что-нибудь на кухне. Ее жизнь не остановится, если я исчезну.
Но от этого почему-то страх лишь вырос. И я потянулся к мечу — разбить стеклянную стену, вбежать в комнату, к маме…
Стать не Крылатым, а просто мальчиком Данькой из седьмого класса. Мне даже стало смешно. И я не коснулся Меча.
— Знаешь, — прошептал я, глядя сквозь стекло, — это раньше я боялся, что ты меня разлюбишь или умрешь. А теперь понял: в жизни все по-другому. Я бы все равно стал взрослым, только позже. И понял, что жить надо самому. Я, наверное, плохой. Только так получилось, что я быстро вырос. Мам, подожди, я еще вернусь.
Стекло стало мутнеть. И передо мной оказалась просто каменная стена. С узким темным проходом, в конце которого слабо горел свет. Я сделал несколько шагов во тьму.
Было очень тихо. Коридор впереди казался нескончаемо длинным и темным. Не выдержав, я взял Меч в руки и вошел во тьму. Клинок был холодным даже сквозь кожаные ножны.
— Темнота — это ерунда, — громко сказал я. — Это не страшно. И то, что я уже не маленький, — тоже. Ерунда…
— Тебе теперь все ерунда, сынок, — послышалось впереди. И я замер.
— Папа? — Слова почему-то давались с трудом.
— Да, — прозвучало из темноты. — Удивительно, что ты меня не забыл. Мать ты предал очень даже просто.
— Это ты ее предал, — прошептал я, пытаясь разглядеть хоть что-нибудь.
— Я не предавал, Даня. Это была наша жизнь. Взрослая. И тебе ее не понять.