На устах баронессы снова заиграла обворожительная улыбка, и когда очередь представления дошла до нее, она напомнила ему о недавней встрече в лесу. Ее гибкий голос звучал чуть ли не меланхолически, когда она заговорила о застреленной собаке — прелестное превосходительство могла также изображать и сострадание. Глаза гостя и хозяйки встретились — лоб португальца вспыхнул, а взгляд сверкнул диким пламенем. Баронесса скромно опустила веки под вспышкой такой сильной, никогда не виданной страсти.
Умная, утонченная кокетка скрывает свою новую победу еще тщательнее, чем молодая, стыдливая девушка свою первую любовь… Ее превосходительство скромно удалилась со своим триумфом, поместившись сзади молоденьких фрейлин, которые при всей прелести молодости все-таки не могли ей быть опасны, — Теперь я хочу представить вас одной даме, — сказал князь, обращаясь к португальцу, когда процесс представления был окончен. Он указал головой на единственный висевший на стене женский портрет. — Она моя протеже и останется ею, хотя эти дивные формы уже давно сокрыты землей и моя фамилия имеет все причины дуться на нее… Тем не менее, эта графиня Фельдерн была божественно прелестная женщина… Лорелея, восхитительная Лорелея!
Он послал воздушный поцелуй портрету.
— Не правда ли, — продолжал он, — если взглянуть на этот портрет, становится понятно, что человек, даже на смертном одре, может отказаться от своих лучших намерений ради этих обольстительных глаз?
— Я не в состоянии представить себя в подобном положении, ваша светлость, ибо надеюсь привести в исполнение все свои намерения, — отвечал спокойно Оливейра.
Маленькие серые глазки его светлости расширились от изумления, — этот простой, неподслащенный язык драл непривычно ухо, он положительно шел вразрез с изысканным тоном коронованной особы. Как бы то ни было, к этому чужеземному чудаку, распоряжающемуся миллионами, и владельцу в Южной Америке таких пространств, которые вдвое более его государства, — к подобному оригиналу приходится быть снисходительным; да и к тому же человек этот, при всем своем гордом достоинстве, все же почтителен относительно его, князя. Неприятное изумление на лице его светлости, вследствие этих соображений, сменилось лукавой улыбкой.
— Вслушайтесь хорошенько, mesdames! — обратился он к окружавшим его красавицам. — Может быть, вам первый раз в жизни приходится испытать этот печальный опыт — могущество прекрасных глаз не столь безгранично, как вы могли бы предположить… Что касается меня лично, я не принадлежу к этим неумолимым сердцам из стали и железа — они для меня непонятны, но для моего княжеского дома было бы гораздо выгоднее, если бы мой дядя Генрих держался тех суровых взглядов, которых держится наш благородный португалец — как вы думаете, барон Флери?