Здесь уже два века существовали два дружественных русских государства – Московия и Северороссия. Последняя изначально ориентировала свое развитие на север и запад. Но все-таки Ливонскую войну Иван Грозный начал в союзе с Петербургом. В ходе военных действий он захватил Латвию, превратив ее в вассальное государство. То же было и в его мире, но – существенное отличие – при отсутствии северного союзника. А слова Курбского свидетельствовали, что московский двор намеревался наложить когтистую лапу и на всю Северороссию. Возможно, потому великий князь Николай и не поддержал Ивана в войне с Литвой. Теперь Северороссия расколота на два враждующих лагеря. Позиция сторонников Василия понятна: русский национализм, полное следование в фарватере Москвы. Возможно, их даже устроило бы слияние с Московией – при предоставлении им высокого статуса в иерархии этого государства, разумеется. А вот второй лагерь… Классические западники. Позже сказали бы, сторонники вхождения в общеевропейский дом. Неужели в этом мире история заставила общество разделиться на западников и славянофилов на три столетия раньше? Причина понятна: в Северороссии много выходцев из Западной Европы. Но на их стороне и многие русские дворяне – Оладьин и Дашевский например. А в противоположном лагере есть обрусевшие немцы. Это уже война не народов, а культур. Раскол. Что он сулит?
– Барон, а как после нашей победы будут складываться взаимоотношения с Москвой? – откашлявшись, спросил Петр.
– Думаю, это будет целиком зависеть от Ивана. Он непримирим и злопамятен. Раз уж он решил нас захватить, постарается довести дело до конца. Значит, война.
– Хорошо, – вкрадчиво начал Петр, – но если московский царь сменится, а его преемник не будет питать по отношению к нам агрессивных намерений?
– Это было бы великолепно, – улыбнулся Оладьин. – Пусть Московия воюет в Сибири и в южной степи. Пусть даже держит флот в Риге. Мы будем держать наши земли, торговать через Таллин, Петербург, Архангельск и воевать за Финляндию. Нам выгоднее иметь Московию в союзниках.
– А слиться с ней в единую империю? – неожиданно спросил Петр.
– Сложный вопрос, – пожал плечами барон. – И у нас, и в Московии немало сторонников этой идеи. Впрочем, после Ивановых казней сторонников мирного объединения стало на Москве много меньше, а сторонников захвата – много больше. И вообще, присоединить Северороссию к Московии очень сложно, слишком разные традиции и уклады. Царь – самодержавный правитель; всякий подданный – его холоп, с которым государь волен делать все, что хочет. У нас даже мелкий лавочник привык сознавать, что рождается с неотъемлемыми правами и вольностями. Он может даже подать в суд на князя, если считает, что тот ущемил его права. И бывают судебные решения не в пользу князя. С потерей этих вольностей люди не смирятся. Будут бунты. И если царь захочет править в этой земле, как в своей стране, ему придется быть много кровожаднее Ивана. Прольются реки крови… Горестная перспектива. А присоединить Московию к нам? Право, не представляю, как наша система, строившаяся для торговых городов Петербурга, Новгорода и Пскова, сможет действовать в такой земле, как Московия. Ну представь, назначат меня наместником Москвы. И что я буду делать? С эстляндцами я еще мог вести переговоры: они выторговывали вольности, я – их лояльность. А что делать в стране, где тебя способны воспринимать или как барина, или как холопа, но упорно не говорят на равных? Ни один договор или закон в такой стране не будет работать, как у нас. Там это будет или угроза, или пожелание. Там надо постоянно грозить плеткой, потому что народ, едва почуяв слабость правителя, свергнет его, устроит погром, а потом, устав от себя, запросит нового, еще более жестокого царя, чтобы навел порядок, чтобы и боготворить его, и ненавидеть. Нет, увольте, я не готов править в такой стране! Пусть они лучше будут нашими союзниками и разбираются со своими внутренними делами.