Изолируют! Слово прозвучало, все было сказано. Франческа кратко и ясно, как дважды два, сформулировала то, что мучило нас обоих, и указала выход. Бред, гиньоль какой-то, я не желал больше ее слушать. Я отпустил ее, дал денег и на протяжении многих недель отказывался с ней встречаться. Но она залучила в союзники Раймона, и тот не давал мне покоя. В конце концов я сдался. Но вы меня, похоже, не слушаете, Бенжамен! О чем вы думаете?
Действительно, я вот уже несколько минут демонстративно посматривал на часы.
– Прошу прощения, – сказал я, – но Элен, наверно, беспокоится, что меня долго нет.
Стейнер встал, подхватил табурет и уселся напротив меня, снова оказавшись под лампой.
– Элен знает, что вы со мной, ее предупредили. Милый мой Бенжамен, – он взял мои руки в свои, будто хотел, чтобы его мысль передалась мне через прикосновение, – я знаю, мой рассказ прозвучал невнятно, давайте я объясню…
– Нет-нет, месье Стейнер, я все понял, но какое отношение ваша история имеет ко мне?
Мне казалось, что я уже достаточно заплатил за свое любопытство; пусть выгонит меня вон, я это заслужил – и довольно. Стейнер выпустил мои руки, встал, прошелся по тесному кабинету. Досадливая складка пересекла его лоб. В этом крошечном помещении он казался еще выше, шире, размашистее. Я все ждал, когда он заденет макушкой потолок.
– Так я не убедил вас, Бенжамен?
Он вдруг стал похож на затравленного зверя.
– Вы не сознаете, какой пыткой может быть красота? Я говорю не только о кумирах моды и кино – я о той красоте, что хлещет вас наотмашь в толпе на улице, бьет под дых, наповал!
– Признаться, мне это никогда не приходило в голову.
Стейнер, казалось, по-настоящему расстроился. «Только не возражай ему, только не спорь», – повторял я себе, ломая голову, как же мне от него отделаться. Вот ведь влип! Он снова сел и уставился прямо мне в глаза – ни дать ни взять учитель, пытающийся вдолбить тупице ученику трудную теорему. Опять взял мои руки; они были влажные и холодные, а от его пальцев исходило умиротворяющее тепло. Он принялся медленно массировать мне ладони, восстанавливая кровообращение, всецело сосредоточился на этом занятии и как будто забыл, зачем мы здесь. Я не знал, что и думать. А он как воды в рот набрал. Мне почему-то стало трудно дышать. Он мучил меня молчанием так же, как только что – разглагольствованиями. Чтобы прекратить эти гляделки, я, нарушив свой же зарок, решился возразить:
– Но ведь некрасивых куда больше?
– Слабый аргумент, Бенжамен. Пусть даже красота – редкость, все равно она слишком бросается в глаза, наглая, оскорбительная. И коварная: внушает нам, будто она хрупка, а сама, как сорная трава, вырастает вновь и вновь, сколько ее ни коси.